Месяц спустя в другом письме Этели он отмечает: «Кошмарная реальность нашего дела в том, что его используют как предлог для создания атмосферы страха, хотят парализовать действия всех прогрессивно настроенных людей, выступающих с критикой, выражающих несогласие с. безумной гонкой, ведущей к ядерной войне. Общественность должна знать об этом политическом трюке… ведь наша личная борьба неразрывно связана с общим движением за мир».
«8–9 мая 1951 г. Дорогая моя жена, получил твою записку, датированную 4 мая, хочу умерить твои страхи в связи с теми условиями, в которых содержусь, твоя ситуация нисколько не лучше моей… Дорогая моя, обоим нам несладко, положение наше далеко не блестящее. Меня поражает мужество, с которым ты переносишь все тяготи и ужасы этого варварского заключения. Ты держишься просто молодцом. Я горжусь тобой… Этель, меня страшно поразило известие о казни Уилли Макги[2].
На сердце тяжело… Хочется кричать во всеуслышание: «Позор тебе, Америка!» Позор совершившим это гнусное злодеяние. Еще больший позор тем, кто не поднял голос протеста против преступления, кто не остановил руки палача. Кажется, все федеральные суды приняли на вооружение отвратительную средневековую практику бурбонов из южных штатов, практику освященного законом линчевания негров. Теперь они, в нашем случае, пытаются перенести эту практику и на политических заключенных. Жестокий приговор, вынесенный нам, — это составная атомной истерии, разжигаемой с тем, чтобы ожесточить людей, чтобы постепенно приучить их к мысли о необходимости длительных сроков тюремного заключения и даже смертных приговоров для политических узников… Пока не поздно, американцы должны узнать, какие чудовищные планы вынашивают поджигатели войны… они берут на вооружение воистину фашистские методы, опять могут пролиться реки крови. Теперь, сегодня, все люди должны твердо определить свое отношение к таким вопросам, ибо от этого зависит сама жизнь. Необходимо сорвать маски с поджигателей войны, в ответ на остервенелые вопли ненависти должен прозвучать голос разума, только таким образом можно спасти мир и обеспечить свободу в нашей стране. Вот почему я уверен, что большинство наших соотечественников поймет, за что мы боремся, поймет и поддержит нас в этой борьбе за справедливое дело. Казнь Макги только укрепила мои силы. Я с нетерпением жду новостей о начале грандиозного движения за наше освобождение. Право на нашей стороне, и мы должны победить…
Вчера ко мне приходила женщина, которая присматривает за нашими малышами. Еще до того, как был вынесен приговор, Майкл по радио, телевидению и от знакомых слышал множество разговоров о ходе процесса. Когда эта женщина пришла к нему, он первым делом спросил, какое решение вынесли судьи. Она ответила, что не знает. На что он сказал: маму и папу не могут казнить — ведь они никого не убивали; чтобы их казнили, они должны были бы убить много людей. Он задавал ей все новые вопросы, и эта женщина отвечала, что в людях добро всегда боролось со злом. Он положил ей голову на колени и начал плакать. Она успокаивала его как могла… Он прекрасно понимает, что мы находимся за тюремной решеткой и не можем прийти к нему… Он совсем большой, наш восьмилетний мальчик. А Роберт чувствует себя хорошо. Он уже научился играть с другими детьми и развивается нормально. По все еще любит ходить за ручку со взрослыми. Оба мальчика подрастают. Мы так нужны им, а как нам их недостает!.. Твой Джулиус».
Время шло, одиночное заключение не давало результатов, на которые рассчитывали: Этель продолжала упорствовать. Тюремное начальство решило сменить тактику 16 мая Джулиуса также переводят в Синг-Синг… Одна решетчатая клетка напротив другой, между ними пространство в три-четыре метра. Руки, вцепившиеся в холод-нос железо, глаза, устремленные друг на друга, слова, за которые все время боишься, молчание, которое вызывает чувство неловкости, но в то же время — огромной нежности. Время, бегущее неумолимо. Конец свидания. Проход вдоль решеток — нельзя не обернуться: может быть, все это в последний раз.
В июне 1951 года мать Джулиуса Розенберга, оправившаяся от тяжелой болезни, смогла забрать детей из детского дома. «В отличие от других наших родственников, — вспоминал впоследствии Майкл, — бабушка не боялась огласки: родная кровь значила для нее больше, чем отношение окружающих». Такая твердая позиция оказала кое на кого влияние: в доме стали появляться некоторые родственники. Дети постепенно выходили из состояния замкнутости, глубоко запрятанного отчаяния. Младший из мальчиков, Роберт, стал более разговорчивым, раньше он боялся сказать лишнее слово, как будто не хотел привлекать внимание взрослых, внимание этого непонятного мира, в котором таинственно исчезли его родители. У Роберта не возникало большого желания играть с другими детьми: с бабушкой и братом ему было спокойнее, а вернее — он чувствовал себя с ними в безопасности.