Невозможно, конечно, представить себе, что творилось в душе матери. А первые слова, которые произнесли дети: «Мама, ты стала ниже ростом». Малыши подросли, пока не видели мать, а она была в тюремных тапочках, без высоких каблуков. И в сером халате, как будто собиралась идти в ванну… На отце тоже была тюремная одежда — Майкла очень поразило, что она не в белую полоску, как он видел на картинках. Роберт сразу забрался к отцу на колени я спросил, почему он не приходит домой, они с Майклом уже решили подготовить к его приходу комнату. Розенберг, смутившись, начал объяснять, но через минуту малыш уже не слушал — он носился по комнате и выстраивал стулья в ряд, затеяв придуманную им на ходу игру. «Часто мы прятались за дверью или под столом и просили Мэнни сказать, что прийти сегодня не смогли. Не успевал он закончить фразу, как мы с гиканьем врывались в комнату»,
На первых свиданиях видеть родителей имеете не разрешалось. Только по очереди. Дети относились к этому с каким-то взрослым пониманием. И никто никогда не плакал. Даже потом, когда они встречались вчетвером и дети уже знали, что родителей называют «атомными шпионами» и что большинство американцев уверены в их виновности. Все четверо каждый раз превращали комнату свиданий в гостиную — вели непринужденный разговор, пели, смеялись. Что происходило с Этель и Джулиусом, когда они возвращались в свои камеры, никто не знает, но с детьми они были полны жизни и оптимизма. И дети приговоренных родителей, вряд ли даже отдавая себе в этом отчет, держались естественно. Необычная ситуация, сложившаяся вокруг них, многому научила. И все же нередко они воспринимали ее как странную игру или, по крайней мере, как очередную передачу из радиосериала о борьбе ФБР со шпионами: приходя на свидание, дети просили надзирателей обыскать их или взять у них отпечатки пальцев, чтобы все было всамделишно, как в кино, по радио или в книжке. «Мой дорогой сын Роберт, я так счастлив слышать, что тебе понравилось свидание со мной и мамой. И я так рад был подхватить тебя, и подбросить в воздух, и покатать тебя на папе-лошадке, и принять участие в твоих играх. Когда увидимся в следующий раз, опять поиграем вволю. Если тебе понравились картинки поездов, автобусов, машин и лодок, которые я приготовил, напиши, я сделаю еще… Твой папа Джулиус».
Робби был еще мал, и Майкл решил включиться в кампанию по реабилитации своих родителей: он считал своим долгом всем и каждому говорить при случае, что отец и мать ни в чем не виноваты. Реакция сверстников была неоднозначной, но более спокойной, нежели их родителей. Одна мамаша выгнала его из дома и запретила приставать к ее сыну, заявив тому категорически: «Чтобы больше у тебя друзей-коммунистов не было» Впервые тогда Майкл стал противопоставлять слова «коммунист» и «америка нец», к тому же такому противопоставлению начинали учить в школе.
Майкл стал бояться выходить во двор, он перестал верить даже самым близким друзьям, всем без исключения, избегал общения с ними.
«15 февраля 1952 г. Дорогой мой человек, волнение от встречи с детьми и все дальнейшее развитие событий помешали мне успеть сказать, что ты была просто великолепна, ты вся светилась радостью, я так люблю тебя. Все прошло хорошо, насколько это возможно при данных обстоятельствах… Дорогая моя, как хочется жить вместе, одной счастливой семьей!.. Память дарит мне чудесные мгновения: я вижу, как они улыбаются, как обнимают нас, я слышу их смех, их голоса. Это скрадывает одиночество… Какая вопиющая несправедливость, даже в самых диких фантазиях трудно представить себе большее мошенничество. Всему миру известно, что те, кто сфабриковал это дело, чудовища, и я уверен, что рано или поздно правосудие восторжествует. Предстоит трудная, тяжелая борьба, но я верю в справедливость. Я никогда не отступал перед клеве той, наглостью, беззаконием… Я так люблю тебя, не устаю повторять… Твой Джули».
В феврале 1952 года апелляционный суд подтвердил решение первой инстанции. «Дорогой мой, вчера в 10 часов мне сообщили страшную новость. Трудно говорить. ничего, кроме ужаса перед бесстыдной поспешностью, с которой правительство стремится ликвидировать нас… Терзает мысль о детях, когда они услышат об этом… Мужайся, родной мой, всегда твоя Этель».
Теперь оставалось обжаловать решение в верховном суде и снова ждать. Наращивал активность комитет за спасение Розенбергов, к его работе подключались все новые люди, но время неумолимо отсчитывало дни и недели.» 16 октября 1952 г. Милая моя женщина, к сожалению, ты лишена возможности получать газеты, а ведь уже поднялась целая волна протестов. То строчка, а то и абзац дают представление о ширящейся поддержке нашего требования о пересмотре дела. Не сдаваться сейчас — и наступит момент, когда они не смогут игнорировать общественное мнение, мы получим возможность быть выслушанными в суде…