«Вечер этот для меня был тяжел: я встретил С. М. [Софью Михайловну Дурново], с которой мое знакомство 20 лет тому назад кончилось таким позорным для меня образом несмотря на то, что во мне не было ни дурных мыслей, ни дурных намерений. Напротив… Она теперь, как кажется, была задета неожиданной встречей. Странная во мне симпатия к этой девочке — хочется назвать ее и дочерью и сестрой…»
Она оставалась для него девочкой и теперь — в ее сорок лет. Но прежних чувств не было…
13 мая в календарике Полонского появляется запись:
«Был в первый раз у Конради. M-lle Рюльман — глаза».
У нее были темные глаза и темные волосы, матовый цвет лица.
Потом он ездил в Москву навестить больную сестру, вернулся в Петербург, и вот 30 мая записывает в календарь: «У Конради. Жозефина Антоновна».
Муж и жена Конради вместе с Жозефиной жили теперь на даче в Павловске, — Полонский, видимо, застал ее в городе случайно, во время краткого ее приезда.
«31 мая. — Сильный дождь с утра… Хотел ехать в Павловск, сильно тянуло…
1 июня. — …поехал в Павловск. Вечер у Конради. Прогулка, музыка… Для моего сердца готовится или новое горе, или новая радость… Опоздал к последнему поезду в Петербург. Ночевал в кафе ресторана.
2 июня. — Весь день дождь. Обратный путь в Петербург… Конради у меня я отдал ему письмо к ней. Он советовал подождать, но письмо взял — и так в несколько строк я заключил все мое будущее — я никогда не женюсь, если она откажет…»
Вот его письмо к Жозефине:
«Если бы в голове моей возникло хоть малейшее сомнение в том, что я люблю Вас, если б я в силах был вообразить себе те блага или те сокровища, на которые я мог бы променять счастье обладать Вашей рукою, если бы я хоть на минуту струсил перед неизвестным будущим, я счел бы чувство мое непрочным, скоропреходящим, воображаемым — и, поверьте, не осмелился бы ни писать к Вам, ни просить руки Вашей.
Не сомневайтесь в искренности слов моих, так же, как я не сомневаюсь в них.
Простите меня, если мое признание не обрадует, но опечалит или обеспокоит Вас…
Ваше „нет“, конечно, будет для моего сердца новым, великим горем; но, во имя правды, я мужественно снесу его — не позволю себе ни малейшего ропота и останусь по-прежнему
Вас глубоко уважающий, Вам преданный и готовый к услугам
Она дала согласие.
Нет, она его не любила. Ведь он был даже старше Лаврова (уже стукнуло сорок шесть) и далеко не красавец. Но никто за нее не сватался, кроме Лаврова и Полонского, и Полонский имел то преимущество, что не был обременен семьей и не сидел теперь в крепости.
По словам Елены Андреевны Штакеншнейдер, Жозефина решила тогда выйти замуж потому, что «ей некуда было голову приклонить».
Полонский почувствовал ее холодность и с болью сказал, что без ее сердца ему не нужно ее руки. Она попыталась как-то изобразить, что любит его, — у нее это плохо получалось…
«Если не любишь, — написал ей Полонский, — …скажи мне это перед свадьбой. Я скажу, что я не сумел приобрести твоего расположения — и ты, по чистой совести, отказала мне… Все это я мог бы на словах передать тебе, но обо всем этом мне тяжело говорить!»
«За несколько недель до свадьбы он посылал меня к ней, — вспоминает Елена Андреевна, — и просил: „Сойдись с ней и узнай ее, дойди до ее сердца и скажи ей, что если она меня не любит, то пусть мы лучше разойдемся“. Я, после тщетных попыток проникнуть, куда он меня посылал, т. е. к ее сердцу, отвечала ему: „Дядя, у меня ключа от ее сердца нет“.
17 июля Яков Петрович Полонский и Жозефина Рюльман венчались в церкви.
Счастливыми себя не чувствовали ни он, ни она.
Он невесело написал Елене Андреевне 24 августа: „У меня еще не было медового месяца, и, стало быть, отрезветь мне не от чего… Задаю себе одну из труднейших для меня задач в жизни — это приучить жену мою хоть со мною поменьше церемониться“.
Надо же было как-то друг к другу привыкать…
А Лавров был выпущен из крепости в конце того же года и отправлен в ссылку — в лесную глушь, в Вологодскую губернию.
Осенью новый и малозаметный журнал „Женский вестник“ напечатал первые две главы поэмы „Братья“.
Летом 1867 года Федор Иванович Тютчев, едучи в Москву, взялся передать третью главу „Братьев“ и новые стихи Полонского Каткову, для „Русского вестника“. И третью, и несколько последующих глав поэмы „Братья“ Катков принял и напечатал.
Запальчивые строки о поэзии прозвучали в четвертой главе: