На первом листе блокнота: «Кукловод № 1 – аристократичный, присутствует усталость и толика отстранённости. Ироничен и не чужд юмора. Если Джека держал в плену второй, то записку подбросил этот, первый. Тип сильной личности, неравнодушной, но и не склонной к излишней эмоциональности».
«Кукловод № 2 – язвительный, сухой и жестокий в обращении. Наслаждается властью, любит наказания и бессмысленные задания. Маньяк. Джек, думаю, только его и видит. Тип глубоко неуверенной в себе личности, нуждающейся в постоянном самоутверждении за счёт других» – это на втором листе. Писать обе «стороны» на одном Джим не стал, мало ли сколько ещё придётся дописывать. «№ 1 явно первичен, он послужил некоторым… фундаментом для второго. Но что должно было случиться? Если предположить, что… – ручка бегала по бумаге, почти не отрываясь, почерк, и так не могущий похвастаться разборчивостью, стал почти нечитаем, – что №2 – вроде опухоли? Не знаю, доброкачественной или злокачественной, но он нарос на №1 в результате некоторого стресса… – Подумал. Зачеркнул последнее слово. Написал новый вариант, – эмоционального потрясения, и сейчас по «организму» №1 постепенно распространяются метастазы…»
Резкий звук, раздавшийся от двери, заставил увлёкшегося Джима вздрогнуть. Он замер, крепче сжал ручку и на всякий случай приготовился прятать записи.
Дверь резко распахнулась, и, не успел док понять, кто за ней стоит, отлетела от стены и снова захлопнулась. Снова начала открываться, но уже медленно. В проёме появилась задница Арсеня. Подпольщик, прокладывая дорогу большой ягодичной, шествовал на манер ледокола: медленно и таранно. Мог бы и не распахивать, сразу так пройти.
Может, он так здоровается?
– Не помешаю? – осведомилась спина.
Джим задумался. С одной стороны, у него наконец пошла мысль. С другой – от Арсеня скрывать нечего.
– Не помешаешь, – решил он, – ты с подарком?
– Без обид, бантика… – подпольщик вывалил поклажу на кровать. Прямо на исчирканные листки, – не нашёл. Принимай так.
– Ты очень кстати зашёл. – Листки всё равно были по фракционной работе. По-настоящему важное док сейчас записывал в блокнот. – Посмотри.
Плюхнувшемуся вслед за книгами на кровать Арсеню были всучены плоды размышлений Джима в виде исписанного-исчирканного блокнотного разворота.
– Это в тему нашего разговора, значит, – подпольщик пробежался глазами по записям. – Личность один и личность два… А вот я тебе сейчас что покажу.
Под внимательным взглядом Джима Арсень полез в сумку, извлёк свой зарисовочный альбом и раскрыл примерно на середине. Лист, разделённый на две части, два рисунка, вроде одного и того же человека, а вроде, если приглядеться…
– Я всё пытался понять, как выглядит наш дорогой маньяк. По словам, поступкам, интонациям. И пришёл к той же логической неувязке, – он постучал пальцем по рисункам. – Интуиция, а, док?
Джим протянул руку, и Арсень вложил в неё рисунок.
– Да, похоже, – он с улыбкой покачал головой. – Даже по характерам выражения. Мне кажется, или на первом даже линии по-другому… нет, не кажется? – Джим перехватил взгляд Арсеня, уловил кивок и снова улыбнулся. – Да… а что думаешь насчёт, – перехватил блокнот и подчеркнул «фундаментом» и «опухоли». Подчеркнул и выжидающе уставился на крутящего в пальцах карандаш подпольщика.
Арсень захлопнул альбом.
– Ну так… – он указал на Джима остриём карандаша, – не родился же он… с этим довеском. Понятно, что неродной. Только вот, знаешь… – он задумался, выронил карандаш из пальцев. Поморщился. – Довесок вполне себе уже на отдельную личность тянет. Им там вдвоём, наверное, куда хуже, чем если с кем-то вдвоём в ванне пытаться лежать. Тесно ж, и придавить можно… ненароком.
– Тебе виднее, я с ним давно не говорил, – Джим выхватил у него карандаш и принялся дописывать «Ампутация невозможна, но…», – не говорил уже… да почти ни разу с того момента, как ты сюда попал, – «но если первичная ткань сама отторгнет чужеродную…». Нахмурился. Энергично перечеркнул последнее, «вторичную, то…». Переадресовал блокнот Арсеню. – Лучше пиши. Можно тут, это моё личное, не фракционное.
– Какое доверие, – подпольщик хмыкнул, но за карандаш взялся.
Первый не борется со второй частью. Второго первый явно не устраивает.
Арсень поднял взгляд от блокнота.
– Док, мы как школьники, которые записками обмениваются. Что-то типа «смотри, я на перемене мелом училке стул измазал». Осталось только глупо хихикать, прикрывшись учебником.
Джим усмехнулся и отмахнул рукой.
– Это можно устроить, книжек полно. А стул кому мелом мазать? Кукловоду?
Открытый вопрос: способна ли ещё первичная ткань на отторжение опухоли?
Переадресовав блокнот Арсеню, Джим забрался на кровать с ногами и пристроился позади подпольщика, принявшись наблюдать через плечо за его записью.
Думаю, способна. Иначе второй давно бы уже проглотил первого не разжёвывая.
– Ты же сам тут пишешь, второй… – Арсень подчеркнул в записях «жестокий» «наслаждается властью» и обернулся к последователю. – Вряд ли ему по нраву первый… и некоторые его особенности.
Значит, – карандаш почти стёрся, и Арсень яростно вдавил его в бумагу, – первый до сих пор держит границу между собой и вторым.
– Да, думаю, да… – Джим скользнул взглядом по исчирканной странице, провёл ладонью по лицу и плюхнулся на спину, вперив взгляд в потолок. – Но это радует. Это значит – есть шанс. Знаешь, я сейчас читаю Бёрна… только начал, правда. И тут есть переложение нескольких лекций Фрейда. – Он поднял руку и неопределённо помахал кистью, – не знаю. Я… как будто нащупал что-то. Очень важное что-то, но…
Джим резко сел, схватил с тумбочки книжки из небольшой стопки и швырнул их перед собой, на покрывало.
– Эти психологи! Смотри! – Он с силой хлопнул ладонью по близлежащей, – их умствования! Когда я читаю того же Фрейда, у меня ощущение, что я бездарно теряю время! Читал?
– Было дело, знакомился, – Арсень кивнул и слегка прищурился. – Все ж считают, что теория бессознательного чуть ли не фундамент понимания природы искусства. А это ты к чему?
– Сплошная вода. У меня нет краткого переложения, только дословное, а там… – Док безнадёжно махнул рукой и перебрался поближе к подушкам. Устроился, откинувшись спиной, и вперился в глаза Арсеня. – Я даже думать не хочу, как чувствует себя человек с такой опухолью. И я не могу стремиться на свободу, зная, что здесь…
– Ты бы потише, – вполголоса сказал Арсень, взглядом указав на камеру. – Второму об этом знать не обязательно.
– Да, да… – Джим закрыл глаза. Выдохнул, успокаиваясь – сердце после его страстного монолога билось как бешеное, – ты прав. Теряю самообладание.
– Теряешь… – отстранённо повторил Арсень, проходясь по нему вбирающим, цепким взглядом; задержался на пальцах, до сих пор сжатых. – Теряй почаще. Я бы тебя таким нарисовал, без… самообладания.
Док чуть приоткрыл глаза. Посмотрел на подпольщика сквозь полуопущенные ресницы долгим насмешливым взглядом. Улыбнулся.
– Почаще… – произнёс медленно, – нельзя мне почаще, Арсень. Меня же узнавать… перестанут.
– Ничего, – теперь усмешка подпольщика совсем уж не вязалась с выражением глаз. Он перебрался ближе, нависнув над Джимом, яростно, будто продавливая, взглядом отслеживал черты, абрис лица, линии шеи и прядей спутанных волос, складки примятого воротника рубашки, и договорил уже шёпотом, – кому надо будет, узнают.
Джим приподнялся на локтях, почти касаясь кончиком носа кончика носа Арсеня и внимательно вгляделся в его глаза: сейчас особенно тёмные, глубокие; мягко запустил пятерню в волосы подпольщика, и, оттолкнувшись от спинки кровати, повалил того на спину.
– Сегодня ты – снизу, – проговорил нарочито медленно, прижимая Арсеня всем собой к кровати. Упёр локтями по обеим сторонам его головы и теперь оглядывал, оглаживал взглядом, прижимал и ласкал им, не желая спешить.
Арсень, ухмыльнувшись, кивнул.
Нехватку опыта в активной позиции Джим вовсю компенсировал энергией и старательностью. Три раза подряд, минута отдыха – и ещё два на десерт. Когда он, обессиленный, слез с Арсеня, сил оставалось ровно столько, чтобы не уснуть прямо сейчас.