С Тони они переписывались, но тот перестал отвечать на втором году. Побывав на встрече выпускников, посвящённой пятилетию выпуска, Джим краем уха услышал, что что-то с ним случилось. «Он покинул наши ряды», – сказал кто-то из пришедших. Что это значило – так и осталось загадкой.
Что теперь?
Неспешное потягивание чая, милая воркотня Дженни по поводу ухода за комнатными цветами и нехватки полотенец, запах тёплого печенья с абрикосовым джемом.
И вопрос, рефреном звучащий в голове.
Что теперь?
– Спасибо, Дженни, – негромко поблагодарил он девушку, которая, поговорив с ним, уже принялась за перемывание посуды. Она всегда старалась побаловать его вкусненьким – вот, печений оставила, а вряд ли это было просто. Возможно, все усилия были исключительно в целях поддержания сил единственного доктора особняка, но это не имело значения. Он каждый раз благодарил её после еды, и каждый раз искренне.
Дженни обернулась. Её тёплая улыбка приятно грела сердце, нисколько не хуже её удивительного чая.
– Как всегда, Джим. И всё равно мне кажется, что ты мало ешь.
– Поверь, я не голодаю.
Он усмехнулся. Она посмеялась в ответ и вернулась к посуде.
В гостиную Джим возвращался, будто неся за пазухой тёплого котёнка, состоящего из воздуха и света. Правда, этот котёнок стал мурлыкать намного тише, стоило ему увидеть в комнате Маргарет, сидящую на диване и со слабым интересом разглядывающую пакетик желатина. Заметив в комнате Джима, она встала, и на её лице появилось донельзя смущённое и виноватое выражение.
– Джим… – она замялась и принялась с преувеличенным интересом разглядывать лежащий перед ней желатин. Он не дал ей договорить, подошёл, усадил, мягко надавив на плечи, и сел рядом.
– Переживаешь из-за вчера?
Девушка не решалась поднимать на него взгляд. Кивнула.
– Не надо, – он улыбнулся и погладил её по волосам.
Марго не вызывала у него негативных чувств. Более того, он был ей в чём-то признателен, не накричи она на него вчера, он вполне мог не понимать своего влечения к собственному полу сколько угодно долго. И всё же было жаль бедную девушку, влюбившуюся в того, кто и не оттолкнул сначала, и не смог дать ни любви, ни тепла.
– Я… не права… прости… – к концу фразы её голос стал совсем тихим. Джим вздохнул.
– Нет, ты была полностью права. И не стоит переживать из-за этого, не твоя вина, что я…
– Джим! – она схватила его руку, лежавшую на её волосах, и прижала к щеке. – Неправда! Ты – самый лучший! Ты добрый, ты умный, ты честный! И… очень красивый… – Она снова опустила глаза.
– Марго, – он заставил её приподнять лицо. Говорить, глядя в глаза, было легче. К тому же, ему предстояло её убеждать, а это лучше делать со зрительным контактом. – Прости меня. Возможно, я попросту не имею… того, что тебе нужно. Я не дам тебе ничего, кроме новых разочарований.
Ни тебе...
Ни одной девушке.
И вряд ли найду… не девушку. Слишком мала вероятность.
Чёрт… – не вовремя вспомнилось, – поцелуй Арсеня…
Сколько ещё я буду о нём думать?!
– Я всё равно постараюсь, – Маргарет поджала губы. – Я буду ждать. И когда-нибудь ты меня полюбишь.
Убедить её так и не удалось. В который раз Джим убеждался, что между двадцатью и тридцатью годами лежит слишком большая пропасть непонимания. То, что разделяющая их пропасть непонимания многое берёт и из разницы полов, он понял попозже, но это нисколько не облегчило задачу убеждения.
Под конец разговора Маргарет, окончательно укрепившись в идее завоевать Джима, покинула гостиную.
Можно было приступать к реакции с желатином. К тому же, вчерашний осадок всё ещё ждал его внимания: с утра было много больных, не было времени на лабораторию.
Мысли о работе в его сознании, воспалённом постоянными размышлениями о своей природе, попросту не пробивались. Он давал задания членам фракции, лечил и перевязывал, один раз даже выгнал Алису: она, под прикрытием псевдожелания снова работать медсестрой, попыталась стащить его записную книжку. Когда док поймал её за руку, Алиса разразилась проклятиями и обвинениями. Пришлось силой выставить её за дверь, хотя Джим был категорически против применения силы против женщин.
А относить ли к женщинам сумасшедших фурий?
– Джим, – прямо перед ужином к нему наведалась Лайза. Приятно было видеть рядом адекватного человека, к тому же работа с лабораторией на сегодня была закончена. – Насчёт фотографии.
– Да, конечно, – Джим вытирал руки. Перчаток не было, приходилось после каждого взаимодействия с веществами промывать руки в рядом стоящем тазике. Хоть какая-то альтернатива.
– Помнишь, мы думали, что разорвать её мог Кукловод, а не подпольщики, из своих побуждений? Ну так вот, если принять это за аксиому. Она очень странно разорвана. – Рыжая последовательница села на диван. Подумав, Джим сел рядом. У этой девушки часто возникали здравые идеи. – Смотри, если бы человек хотел вырвать из фото неприятного ему человека, как это часто бывает…
– Он бы оторвал только его, – Джим понял идею и заулыбался. – Даже если тот был бы в середине.
– Да.
Но почему мужчины?!
Рос в нормальной семье.
Мама, папа. Брат.
Друзья были.
Друг.
Девочек сторонился.
Нормальный парень.
– А если бы их и было несколько, отрывал бы блоками, – Джим откинулся на спинку. Глаза прикрывать не стал, хоть и хотелось – после работы с реактивами их всегда щипало. Но казалось, стоит ему погрузиться во тьму невидения, как мысли, которые и без того одолевали его целый день, станут громче, слышнее, заполонят собой весь мир…
Станут миром.
Хотя, эстетика мужского тела всегда…
– Захоти он уничтожить фото, разорвал бы на более мелкие кусочки и не стал бы подбрасывать нам клочки с подсказками, – продолжала размышлять Лайза.
Да и девушек никогда не понимал…
– Или попросту сжёг, – поддакнул Файрвуд, потирая виски. Последовательница уставилась на него с состраданием.
– Совсем плохо?
– Да…
Знала б ты, как права…
– Тебе вредно столько возиться с лабораторией. И так устаёшь.
– Зато почти получил витамины.
Чёрт, парни…
Может, ошибка?
Может, не так?
– Иди отдыхать. Я про фото завтра расскажу.
Не отдыхать…
Может, я ошибся…
Может, это только следствие того поцелуя…
Теорема нуждается в доказательстве…
Лучше – опровержении…
– Спасибо за беспокойство. – Он встал. Попытался улыбнуться. По реакции понял, что от проницательной девушки не укрылось его взвинченное состояние. Но, нужно отдать ей должное, она не стала над ним ворковать, как начала бы та же Дженни. Или Марго. Улыбнулась в ответ.
– Ты – наш лидер. Кто тебя заменит?
– Алиса. – Эта усмешка далась без труда.
Но Лайза только покачала головой.
– Не хотела бы, Джим.
Монеты упорно не находились. Арсений излазил все комнаты на первом этаже, даже пару раз без особой надежды прошёл ванную. Куча повторных паззлов, из проводов он теперь мог делать гирлянды или плести сети, по выбору, а сумка просто ломилась от разного гипотетически нужного хлама.
– Джек, блин… вечное пойди туда – не знаю куда… – ворчал он себе под нос, шоркая подошвами кроссовок о половичок в ванной: Дженни недавно за обедом убедительно просила всех не топтать там пыльной обувью.
Последнее прохождение одарило его парой свечных огарков, мотком лески… и – о слава великому маньяку, – извлечённой из-под дальнего пыльного подшкафового угла тяжелой монетой с изображением ангела. Ангел был в лучших традициях художников возрождения – то есть, на лишнюю одежду, худобу и отсутствие мускулатуры явно не жаловался. Арсений хмыкнул.
Джек, а Джек, на кой тебе картинки с голыми ангелами, а?
Монета была благополучно отправлена в карман. Завершив испытание, Арсений вышел в коридор, откинул ребром ладони со лба мокрые пряди.
Хватит на сегодня… Обойдётся одной монеткой. Пойду обрадую. Или стоп… что-то я ещё забыл… Забыл что-то… Джек же говорил… Не то найти, не то…