– Ты их тоже видишь, да? Арсень же сказал…
Лайза посмотрела на двух призрачных детей, тающих во мраке. Видела ли Джен то же самое? Спрашивать было… жутко. Лайза просто кивнула, и она опустила голову, будто они только что признались друг другу в чём-то постыдном.
Поэтому стало даже легче, когда в коридоре послышались шаги. Нортон тут же проснулся и приподнял голову, но в дверь просунулась лохматая голова Джека, подсвеченная фонариком.
– Лайза, ты Джиму нужна, ассистировать. Воду кипятить я уже поставил.
Дженни тут же обернулась.
– Я могу что-то сделать?
– Тряпки бы не помешали, если есть.
Сказав это, голова Джека исчезла, послышались быстрые шаги по коридору, и Лайза, преодолевая омерзение, пошевелилась в коконе из влажной одежды и слезла с кровати.
В комнату Пера собрали все фонарики, какие ещё оставались рабочими, Дженни, пришедшая следом, зажгла несколько свечных огарков и принесла пару действительно чистых полотенец. Лайза знала, каково стирать теперь – в ледяной воде, обмылками хозяйственного мыла. Видела раз, как после стирки Нортон дышал на её скрюченные, покрасневшие пальчики, отогревая. Сама Лайза обычно засовывала руки в рукава, как в муфту, и старалась согреть пальцы о предплечья.
Только бы продержаться, – подумала вдруг, натягивая перчатки и длинными щипцами доставая из таза с горячей водой на одно из расстеленных полотенец прокипячённые инструменты. Они влажно, металлически поблёскивали в полутьме. – Выйти отсюда и забыть. Как страшный сон.
Только мы отсюда не выйдем.
– Джим, готов? – спросила, обернувшись через плечо.
Файрвуд уже сидел в перчатках – Дженни помогла надеть, она же тщательно собрала его волосы в хвост. На вопрос кивнул и скомандовал коротко:
– Ножницы.
Джим оперировал несчастные ладони Арсеня около получаса. Лайза, чтобы не волноваться в перерывах между подачей инструментов, про себя ругала чёртову антисанитарию. Конечно, они всё необходимое прокипятили, но уверенности в том, что такой асептики достаточно… С тем же успехом можно было сказать, что они тут живут, как в раю.
Потом, уже убравшись и уговорив Джима перед приёмом остальных отдохнуть хотя бы минут пять, присела рядом. Долго смотрела на отражение огонька свечи в боку стеклянной банки.
– Раньше как-то стеснялась у тебя поинтересоваться, – заговорила тихо, чтобы не напугать ушедшего в свои мысли Файрвуда. – Каково это – резать и зашивать дорогих тебе людей? Отличается чем-то?
– Отличается. Но это очень плохо.
Джим после операции будто постарел ещё сильнее. Стали глубже тени под глазами, проявились резко носогубные складки.
– Оперировать того, кто тебе дорог, вообще не рекомендуется. Хирург должен быть спокоен.
– Извини, что спросила.
– Ты думаешь, об этом неприятно говорить? – Он не поднимает глаза, но слегка улыбается.
– Не знаю. – Лайза пожала плечами. – Лучше уж извиниться. Последняя вещь в этом доме, которую я хотела бы сделать – обидеть тебя.
– Представляешь, сколько крови на моих руках? – Джим поднимает перед собой обе кисти. Смотрит на них. — Такое ощущение, что не смывается. Хирурги не должны давать клятву Гиппократа, их профессия в том, чтобы вредить. Мы режем людей и делаем это делом своей жизни. Нас не должен обижать закономерный интерес нормальных людей. Мы в крови, наши халаты в крови, наши скальпели...
Последнее скатывается в малопонятное бормотание.
– Ты режешь, потому что иначе никак. Когда придумают, как лечить так, чтобы не резать – вот тогда и надо будет убиваться на тему рук в крови.
Лайза поднялась с кровати, поглядывая на него с тревогой.
– Пять минут прошли. Может, мне пойти сказать Дженни, чтобы приводила людей по одному? А то если сейчас спуститься и объявить «доктор принимает», народ ломанётся сюда как стадо слонов.
Джим молчит несколько страшных секунд, не сводя взгляда с рук. Потом — кивает.
– Да, хорошая идея. Я пока приготовлю медикаменты.
За полтора часа Файрвуд успел осмотреть всех обитателей, включая Майкла, который так и не начал разговаривать, а так же провести ещё две небольших операции – вскрыл нарыв на ладони у Энди (держался тот с потрясающим хладнокровием), и вычистить рану у самой Лайзы. Вычистил, зашил, наложил повязку и сказал, что теперь заживёт быстро. Это если не считать кучи осмотренных и обработанных ладоней и мелких ран от ловушек.
Почти все, оказавшись в комнате, тут же начинали трещать без умолку, что видят разную ерунду в коридорах и комнатах – вроде каких-то угольков, катящихся по полу, или странных отсветов на стенках. По рассказам выходило, что видят-то не первый день, просто раньше говорить боялись и думали, что с ума сошли. А оказалось-то, что все видят – ну так и почему бы не рассказать теперь?
Джим, когда из комнаты вышла очередная желавшая поделиться наблюдениями – Нэт – заметил, что люди не верят пока в свою смерть, и это хорошо. Логика в этом была. Ну да, пока людей волнует, что о них подумают другие, они точно зациклены не на скорой гибели.
Следующая, Энн, подняла истерику из-за того, что ей повсюду мерещились «огоньки камеры». Сначала Лайза не поняла, о чём она, но Джим догадался: красные угольки походили для крошки Энн на мигающие алые диоды работающих камер.
Майкла разговорить не удалось. Он только отрицательно качал головой в ответ на любые вопросы и в глаза не смотрел. Джим сказал, что возможностей для терапии тут нет.
Фил, которого привел, поддерживая, Рой, вообще не проронил ни слова. Только кивнул после осмотра. Зрение к нему не возвращалось, а когда подпольщика увели, Джим сказал что-то насчёт глубинного отмирания тканей, но Лайза, борющаяся с дурнотой из-за духоты, не поняла больше половины.
Последним Джим осмотрел Джека, но крыс чувствовал себя вполне сносно, ни на что не жаловался, а на вопрос о красных огоньках ответил, что уже сутки наблюдает их в гадательной чаше во всей красе, поэтому им надо поискать нечто покруче, чтобы суметь его удивить.
Потом Джим поел – совсем немного, через силу, и снова прилёг задремать. Больше было похоже, что кое-как дождался конца «смены». Выглядел больным, часто притрагивался к горлу, где красовался багрово-синюшным синяк от удушения. Лайза даже предлагала ему перевязать бинтом, но Джим – показалось ли? – почти в панике отказался.
В доме было душно. Дышать тяжело, будто в парнике. Джек уступил ей свою раскладушку.
Лайза смотрела, как он наливает воду в чашку, с которой раньше ходила Тэн.
– Зачем тебе?
– Это-то? – Крыс ткнул пальцем в чашу. – Это мой телевизор. Правда, изображение глючит, а ловит только адский канал. Хочешь посмотреть?
Она отрицательно мотнула головой, и Джек ушёл, забрав чашку.
Сон не шёл. Пришлось лежать и смотреть в потолок. Джим хрипел во сне, но не сильно. В два из-за приоткрытой двери послышался сдавленный вопль. Лайза соскочила с раскладушки, выбежала из комнаты, тщательно закрыв за собой двери, чтобы Джима не разбудили звуки.
Вправо от лестницы, через коридор, чернела распахнутая дверь жилой комнаты. На полу в тощем свечном свете стояла на коленях Энн, даже в полутьме бледная от ужаса, но всхлипывала и кричала не она. Девушку обнимала за плечи Оливия, прижимая к себе в инстинктивном жесте защиты, как могла бы мать, а на кровати, сжавшись комком, обхватив себя руками, раскачивался Майк.
– Он…он сказал… за…за клеить ей рот… она так кри-крич-чала от б-боли… За-заклеить и отойти… т-ты-ам был скотч… и тряпки… Я взял…
Это он о Кэт
Лайза остановилась в дверном проёме. Сердце будто ледяным гвоздём проткнули. Она стояла, уцепившись в косяк, и задыхалась, потому что чёртова воздуха не хватало, не хватало звуков, слов, сил, ничего, чтобы как-то вытолкнуть боль из себя, хотя бы часть её.
– С-сыказал… ударит её то-о-оком…
Майкл почти выл, раскачиваясь на мятых покрывалах, мотал белокурой головой.
– Й-йесли я… буду держать… У-убьёт током… Й-а… й-аа отошёл… И каж…дый раз… как па-а-дходил… он… её бил… током! Током!
На последних словах он сорвал голос почти до визга.