Он высокий, ростом с Арсеня, только шире его, и теперь нависает на три ступеньки выше.
– Может, я провожу тебя до комнаты?
– А ты хотела бы?
Фил близко. Лайза видит ожоги на его лице, видит, как из-под повязки виднеются края самых страшных, мясисто розовеющих. И эти завязанные глаза.
– Нет, ты не хотела бы, – не улыбнулся, а скорее ощерился мужчина. Кивнул сам себе. – Ты вообще не хочешь ко мне прикасаться. Из-за того, что я калека? Тебе противно?
– Ты… что… у тебя температура? – Лайза опустилась ещё на ступеньку. Она подавила инстинктивный позыв убежать, напомнив себе, что перед ней просто больной человек.
– У меня обожжена голова, нет зрения. Представь – вместо кожи на черепе сплошной ожог. Фредди Крюгера помнишь? – Он снова делает шаг, теперь стоит почти вплотную. – Вот. Я Фредди Крюгер. Давай, скажи, какой я урод. Будь хоть раз честной, давай.
– Да прекрати молоть чушь! Если тебе плохо, я позову кого-нибудь, чтобы тебе помогли добраться до кровати! – Лайза слегка толкнула его и попыталась протиснуться между подпольщиком и перилами.
– Стоять, – он, рыкнув, перехватил её запястье. В огромной лапище Фила оно смотрелось особенно тонким. Было страшно подумать, что будет, сожми он руку сильнее.
А так...
Просто больно.
Фил дёрнул её к себе, почти вплотную к груди.
– Я с тобой говорю.
Второе запястье в его захвате. Теперь Лайза практически прижата Филом и перилами.
– Я… я закричу… – Собственный голос плохо слушался. Вонь чужого тела и дыхания стала нестерпимой, а от страха дрожали колени. – Я… мне больно!
Лайза попыталась вырвать руки из чужого хвата, но Фил только сильнее сжал пальцы.
– Боль – это не страшно, – зашептал с каким-то маньячным удовлетворением. — А закричать можешь, да... хочешь сделку, соловушка? Я не засовываю тебе в рот кляп, а ты не кричишь. Идёт?
Лайза пробормотала согласие, но, едва дождалась удовлетворённого кивка от Фила, разразилась криком, просто воплем, хотела рявкнуть «помогите», но получилось только:
— ААААААА!!!
Ровно полторы секунды, пока раскрытый рот не заткнул огромный филовский кулак. Он больно стукнулся о зубы (послышался хруст), протиснулся почти до костяшек, удерживая в болезненном напряжении растянутые губы.
В ранках на губах (они, пересохшие, лопались) набухли капельки крови.
А кулак продолжал давить. Перед самым лицом Лайзы было перевязанное Фила: бинт вместо глаз, жутковатая ухмылка.
Лайза почти не дышала. Кулак разрывал губы. Страшно. Бессилие накатывает – что она, хоть и зрячая, против этой слепой горы сделать может?
Медленно, предательски, с уголка глаза сорвалась слеза.
А вторая рука Фила, отпустив обессилевшее запястье, сжалась на горле.
– Что, нравится? – Он хрипит близко, обдавая дыханием. – Нравится, рыжая сука? Я тебя сейчас придушу, но не сильно. А потом утащу в подвал и выебу. Хочешь забеременеть, как твоя шлюшная подружка, а? Госпожа Элис будет рада ещё одной брюхатой игрушке.
– Я же говорил, кто-то орал! – втиснулся в серый ужас голос Роя. – Э, у вас там чё, лестницу не поделили? Фил!
Лайза скосила в сторону площадки слезящиеся глаза. Три силуэта. Кто-то ещё.
Лайзу мотает из стороны в сторону, дёргает за плечи и прикладывает головой о стену. Зато изо рта исчезает кулак. Но у неё нет сил говорить.
А Фил теперь прижат к стене и закрывается ей как щитом.
Горло всё ещё сжимает его лапища.
– Я убью её, Рой, – хрипит он из-за спины. – Не шучу. Убью, если подойдёшь, ты или кто-то ещё. Голову сверну как курёнку.
– Он убьёт, – бесцветно подтверждает Лайза, сама не понимая, зачем. Голова макушкой чувствует, как елозит филовский подбородок. Ну да, он не видит. Он так прислушивается.
– Девчонку отпусти, – спокойно и размеренно произносит Нортон. Он стоит слева-сбоку от Роя, а за ним – третья – Дженни. Лайза сквозь слёзы кое-как различает её бледное испуганное лицо. – Она тебе ничего не сделала. Как и мы все.
– Нортон, а не сходить бы тебе нахрен, чёртов киллер? — В голосе Фила усмешка. Почти беззлобная, если не помнить о ситуации. Да и рука на горле сжалась чуть сильнее. — У меня, может, личное. Душевная травма. Так что я её не отпущу, а придушить – запросто.
– То есть, ты её убьёшь, что бы ни делали, – так же спокойно уточнил Джим.
– В яблочко. Прямо попал, не целясь.
– Это как-то совсем уж… – Рой нахмурился, Лайза видела, он пытался что-то придумать, но следом послышался тихий голос Дженни:
– Джим…
Нортон кивнул.
– Лайза, голову наклони.
Она инстинктивно зажмурилась, и в тот же миг над лестницей оглушительно грохнул выстрел. Девушка ощутила только, как на голову капает что-то мокрое, а следом хватка на её шее разжалась.
– Да ты с ума сошёл?! – заорал с лестницы Рой. Лайза видела, как он схватил Нортона за плечи и припечатал к стенке. – Думаешь, тебе позволено людей убивать?! Чего тогда всех не перебьёшь, а?! Сразу?!
Она медленно выползла из-под навалившейся мёртвой туши. Провела пальцами по волосам, размазывая… кровь.
– Джим как раз не убивает без необходимости! – выпалила Дженни.
Их голоса доносились как из другого измерения.
– Он свернул бы Лайзе шею и не поморщился. И мы бы оставили в живых психа и позволили умереть ассистентке доктора, – ровно и размеренно заговорил подпольщик. – Фил сошёл с ума. Любой, кто берёт заложника с целью какой-то для себя выгоды, идёт на торг. Он собирался свернуть девчонке шею просто из жажды убивать.
– Вы сами парочка психов. Супружеская пара маньяков, мать вашу, Уоллис… от тебя не ждал, – бормочет Рой. И, громче: – Сазерленд, ты живая там? Не придушенная?
– Н… нет…
По лестнице застучали легкие шаги.
Лайза подняла голову.
Дженни, подобрав подол длинной юбки, присела рядом, обняла её.
– Уйдём отсюда? – спросила, заглядывая в лицо.
Лайза видела её беспокойство, усталость, измученность… Только одного тут не было – смятения. Дженни не сомневалась ни в чём.
– Н-ничего не…
Лайза поняла, что договорить она не в силах, схватилась за плечи Джен и позорно разревелась, всхлипывая, шмыгая, рвано хватая воздух между приступами рыданий, сдавливающих горло.
На голову легла лёгкая ладошка, принимаясь поглаживать.
Арсений видит грязное зеркало, об которое чуть позже бьётся головой. Он видит пыльную комнату, в которой воздух уже и не воздух, а диффузное с пылью образование. Перо видит, как ему втыкают между пальцев кисти – чтобы не вываливались из самих пальцев, разрывая плотные перемычки кожи, вгоняя черенки между пястных костей, и отправляют рисовать. Кровь из разорванных перепонок тёплая, липкая, живая, заливает кисточки, и голос за кадром сообщает, что так проще – не надо искать краску. Ему чудится, как он облизывает холодную поверхность зеркала, силясь повторить контур застывшего отражения. За языком на зеркале остаются размазанные полупрозрачные разводы.
Ему снятся душные объятия постели, где он просыпается, ищет в толстом промокшем от пота одеяле кого-то, не находит и просыпается ещё раз, в темноте. Ощупывает её, просыпается. В комнате с серым светом, где на стене выступает его готовая картина. Но виновато время перед рассветом, фигуры мутны, ничего не разглядишь.
Как она выглядит? Как?
Он подходит ближе, щурится, вглядывается, тщетно, наконец, распластывается по стене, ощупывая её, будто плоскость способна сообщить изображение пальцам, по ней шарящим.
Эфемерно
Как тень
Как свет
Не существует
– Ты должна быть здесь, – шепчет он исступлённо, извиваясь и прижимаясь к холодной поверхности. Щека ощущает на себе мельчайшие изъяны грунтовки, крошечные выступы. Запах масла. – Должна быть здесь, я должен тебя видеть…
Но стену затягивает серым, всё это проваливается в черноту, в которой проступает старое пыльное зеркало…
Медленно реальность сужалась до этой комнаты, откуда Джиму выходить было нежелательно. Она, нижняя с запасами эзотерической литературы, и ось мира – кровать с лежащим на ней трупом любимого человека. По совместительству – с единственной надеждой когда-либо выбраться отсюда.