Подцепил дверь за ручку кочергой, чтобы не резать руку, и захлопнул.
– А теперь в обратном порядке, – посоветовал Райан.
– Чего?
– Выметайся.
– Ну уж нет.
Джек прошёл на середину и там весомо плюхнулся на ящик.
– За мной по всему дому гоняется Энди. Если найдёт – припашет к своим исследованиям, а я не хочу. Он щас Джима докапывает, чтобы отдал Лайзу, она у него подопытный материал.
– А мне какое дело?
– А такое, что он и тебя ищет, – Джек победно ткнул в его сторону пальцем. – Выкинешь меня с чердака – я тебя сдам.
Райан чуть приподнял бровь и развернулся к мониторам, снова отставив вино. Пробежался пальцами по клавиатуре, просматривая локации в зоне работающих камер. Ни одна камера Энди не показала – видимо, он и впрямь пока что был в комнате Пера.
– И по какому поводу сэру Уолкману не сидится в этот раз?
– Экран проклятия, – Джек фыркнул. – Мы-то его видим, а ему приспичило узнать… короче, с какими интервалами его видит человек, лишённый экстрасенсорных способностей. Типа рыжей. Вот думает, что интервалы должны сокращаться, потому что сейчас проклятие идёт на усиление.
– В идеале что, рассчитать прогрессию и скорость прорыва?
– Наверно.
– А мы ему зачем?
– Да чёрт его разбери. – Джек встал и заходил по чердаку. Не топал, что примечательно. – В общем…
– В общем, либо проходи одно испытание за другим, чтобы дверь была заблокирована постоянно, либо пойдём и выясним, что этому старикашке надо.
– Благодаря вашему так называемому эксперименту мы получили подтверждение, что нам придёт крышка, но всё равно не знаем, когда, – Френсис, как всегда, отреагировал предсказуемо негативно. Энди, поправив очки, посмотрел на него с осуждением.
– Если смотреть на ситуацию максимально примитивно, хотя я уверен, что вы способны и на более компетентную позицию. Мы можем рассчитать пик активности, когда материя, находящаяся в радиусе действия энергетического поля, будет уничтожена. А именно – когда проклятие полностью материализуется на физическом уровне. Это моя забота, молодые люди, как и проблемы с испытуемой. Пока я их улаживаю, вы займётесь альтернативным способом отслеживания активности проклятия.
– Интересно как… профессор, – выдал Френсис, продемонстрировав просто невероятную узость мышления.
Энди многозначительно поднял палец вверх, к мерцающему экрану.
– Древним китайцам не нужны были современные сейсмографы, чтобы определять наличие мельчайших колебаний земной почвы!
– Да, да, про пасти драконов и шарики мы все тут знаем,* – перебил клетчатый нетерпеливо.
– Мыслите проще! Найдите живое существо с максимально примитивной организацией нервной системы. Вы, Френсис, были правы в своих изысканиях о том, что энергия проклятия воздействует в первую очередь на поведенческие реакции, мой эксперимент с вороном это доказал наглядно. Как вы видите, проявления экрана неоднородны, присутствует некая… пульсация, если угодно, словно биение пульса. Я считаю, что в этот момент оно сильнее всего проявляется. Если, скажем, поймать мокрицу, каких нынче много развелось в ванной комнате…
Дальнейшее они сообразят сами, потому Энди собрал листы с данными эксперимента, кивнул им и удалился в дом: Джеймс Файрвуд всё ещё отказывался отпускать рыжую девушку для проведения эксперимента.
Серые насекомые ловились тяжело. Стоило сделать одно неверное движение, как мокруша увёртывалась от руки и исчезала в мельчайших щелях: трещинах облупившейся краски, под отошедшими плитами, потерявшими поддержку держащего их на стене клея, в зазоре между ванной и стеной, в щербатом теле замазки, некогда плотным ровным рядом забивавшей пространство между плинтусом и стенкой. Под самим плинтусом. За валяющимися на полу предметами вроде старой плесневелой мочалки или мыльницы, или целлофанового пакета.
Если будущее неизменно, чем мы сейчас занимаемся? – Райан сощурился, выслеживая вёрткую серую тварь, высунувшуюся из-под плинтуса.
Неподалёку в такой же позе куковал Файрвуд-младший. Мокруши правили их маленьким миром, потому что только от этих серых блядей зависело, разразится ли сэр Энди новой гнусавой лекцией или молча кивнёт, когда его странные прихоти окажутся удовлетворены банкой с пойманным насекомым.
Мокрица высунулась почти полностью. Нерешительно замерла на краю первой напольной плитки.
Рядом тяжелей задышал Файрвуд, тоже заметивший добычу.
Это моя, – подумал Форс, припадая ниже к полу.
Мокруша, решившись, быстро засеменила лапками по плиткам, слегка вихляясь сегментами бронированного тела.
А если будущее всё-таки изменено…
Райан рванулся вперёд, накрывая насекомое ладонью. Под бинтами и липкой кожей зашевелилась мерзкая тварь.
– Давай банку, – скомандовал он Файрвуду, обернувшись. – Во имя святой науки, аминь.
Медленно поднять веки.
Перед глазами – холодное серое небо, край его, у горизонта, подсвечивает неясным розовато-жемчужным садящееся солнце. Арсений лежит в ледяной траве на склоне пологого холма. Трава мокрая, но по холоду ясно, что скоро дождевые капли смёрзнутся. Иней. Лёд.
Но небо. Он замёрз до смерти, его колотит дрожь, но сверху есть небо. И нет треклятых стен вокруг. И есть зелёная трава, есть ветер, стремительно гонящий рваные клочья туч.
Воздух пахнет холодом, близостью снега, прозрачный, ледяной, чистый.
Арсений смотрит в небо. Широкое. Больше, чем можно вообразить. Иногда в разрывах туч, темнеющих до глубокой синевы, остро мерцают осколки звёзд. И в каждый такой миг, когда взгляд улавливает быстрый взблеск, сердце замирает такой же острой радостью.
Всё за этот чёртов миг.
Всё оставшееся мне время за это.
Всё.
И никто не отнимет. Он тут один, и это его. Жизнь дарит напоследок, грустно и приветливо улыбаясь своему любимчику. Полный бокал коллекционного вина, протянутый перед смертью. Можно пить, вбирать, ощущать, не спеша, распробовать, и – до дна.
Колотун утихает.
Он шире распахивает веки, вдыхает до боли в лёгких, жадно вслушивается, осязает под пальцами шершавый мокрый песок и стебли травы. Срывает травинку, языком перенимая её холодную влагу, разрывает зубами, ощущая слабую горечь сока.
Он опрокидывает в себя мир, драгоценный подарок.
Розоватый край горизонта медленно наливается багрянцем, вспыхивает, протягивая по чёрной траве сверкающее поле капель, подсвечивает чёрные контуры туч алым, и это безумно прекрасно, невообразимо. Холодный и прозрачный запах снега, сырых корней, земли, ветра. Шелест травы, далёкие, тревожные и зыбкие в сгущающихся сумерках крики птиц, от которых, кажется, вздрагивает воздух…
Полнота окружающего мира втекает в него до края, до мучительной невозможности исхода, всегда разная и неповторимая. Но у рубежа, когда миг полностью становится его, он краем глаза замечает рядом какое-то движение. Поворачивает голову.
На траве рядом лежит Тень.
– Ты же слепой! Какого…
Арсений поднимается. Разом всё очарование разрушается. Ветер ледяной, он промок и замёрз вусмерть. Зубы стучат.
Тень, в каком-то странном облике, между человеком и формой, кивает.
– Мы должны были слиться. Тем художником ты управлял, когда у него мозг разваливался! Чего тебе теперь надо?
Он не отвечает. Перо медленно тянет руку, но касаться не решается. Вместо этого трогает траву. Травинка рассыпается под пальцами, а когда он поднимает голову вверх, видит привычное багровое пространство Ада.
Тени рядом уже нет.
– И чё это за шняга? – Нэт скептически осматривает ряд стеклянных баночек с нахлобучками из кусочков марли и канцелярских резинок, которые Джек привязывает к стволу дуба.
Но от неё поддержки особо ждать не приходится, Нэт – девушка конкретная, спасибо банки подержала. Джек привязывает последнюю банку, в которой мокрица уже начинает вести себя беспокойно. Запрокидывает голову к небу. Сквозь багровое мерцание экрана проглядывают низкие серые тучи. Кажется, с утра освещение нисколько не изменилось.