Затупились немного
Младший только что выдал идею – закрутить вентили сейчас. А Джим смотрит на тяжело дышащего в забытьи Арсения, понимая, что предложение брата – это реальный шанс хоть напоследок сделать что-то стоящее. Поэтому идею принимает, не раздумывая, кивком.
– Джим, тогда тебе надо отвлекать сладкую маньячную парочку, – брат смотрит исподлобья. – В спальне, наверное. Думаю…
– Я придумаю, как, – прохладно. – Занимайся делом.
Джим смотрит на испытательные предметы, пыльный балдахин кровати. Включает рацию на приём, его они и так услышат. Бросает её на кровать. Выходит на середину комнаты, пинает ножку стола.
– Трикстер, мать твою!!! – рёвом. – Решил нас убивать, так убивай нормально!!! Или давай мне лекарства, сволочь!!!
Равнодушно поблескивает красным огонёк камеры. Ответа нет. А Джим старается не думать – не хватало ещё перед каждым «выплеском» продумывать алгоритм и желаемое воздействие.
– Трикстер! Элис!!!
Схватиться за стул (проколы больно, но это только раззадоривает).
Швырнуть его в окно.
– Играть хотите?!
Туда же, в окно, летит ваза. Разбивается, конечно.
– Нормально играйте, что за тухлая! Мыльная!
С кряхтением, но опрокинуть стол.
– Опера! Фух.
Хорошо.
Всё существо захватывает лёгкость, злое веселье.
– Нам надо будет… пятнадцать минут хотя бы.
Младший придерживает ногой входную дверь. Смотрит на Джима, сильно щурясь.
– Сделаю что смогу.
– Обрати на меня внимание!!!
Я вас ненавижу обоих
Я хочу вскрыть вас вставить в вены полые трубки
Я хочу отвести катетер от желчного пузыря в желудок
Я хочу медленно истязать печень
Волосы разметались и липнут ко лбу – в этой температуре потеешь куда быстрее.
В ушах колотит набатом. Измученный организм даже на истерику нормальную не способен.
Разноцветными пятнами в багровом киселе плавает комната.
Горло сдавливает. Воспоминание об ошейнике.
– Я тут единственный врач! Я, я держу марионеток живыми!!! Без меня…
Джим останавливается. Захватывает воздух. Стискивает зубы – на камеру должно смотреться оскалом, улыбается.
– Без меня вы никто! – Выплёвывает. – Что будут стоить ваши игры с загнивающими трупами?
И только тут понимает – рация ожила. Божество снизошло. Ожидая ответа, выдерживая паузу, Джим опирается руками о стол – снова жжёт проколы.
Смотрит в камеру.
– Ну-ну, – мягкий голос Элис в потрескивающих помехах. Как искры от трения ладони по гладкой синтетической ткани.
Надо же, начальство. Само.
– Зачем так буйствовать? Ещё и в комнате, полной ловушек.
– Убивай!
Тряхнуть головой, а потом, демонстративно, раскинуть руки.
Открыт.
Полностью.
Для пущего эффекта – прокрутиться вокруг оси. Когда повернулся спиной к камере, обернулся на неё с дикой ухмылкой.
– Не интересно, сука? – Сплёвывает на пол. Теперь стоит к ней передом. – Шоу не хватает? Страдания нужны? Получай страдания!
Нога гудит ещё с предыдущего раза, но Джим снова пинает тяжёлый перевёрнутый стол. Теперь получается намного лучше, душевнее.
– У меня умирают люди! У меня любимый умирает, трупом лежит который день! Мало тебе?!
Снова пнуть. Скрипя, крышка стола проезжается по полу на дюйм.
Отдаёт болью в стопе.
– Я брата сюда притащил, САМ!!! Ты понимаешь, сам! Ты, блядь, росла в детдоме, представить это можешь?!
– Подойди, – Элис обращается уже явно не к нему. Значит, к Трикстеру. – Ты посмотри, как доктор терзается чувством вины. Мне нравится.
Комната сжимается багровым вокруг. Тянет нитки-щупы.
Джиму не жалко.
Он уже не сдерживается.
Ярость (не может спасать, хотя это долг), гнев (они ведь давно должны были выбраться, почему почему они тут?), страх (Арсений умирает, в этот раз – точно), и боль (притащил младшего в проклятый особняк, на смерть).
Пусть пьют.
Упиваются.
Пусть хоть лопнут – у Джима хватит.
– Всех отнимаете у меня! – Тяжело дыша, откинуть со лба мокрые пряди. Вытереть заливающий глаза пот. Дыхание перехватывает. – Всё, что осталось. Лекарства давайте!!! Антибиотики, анальгетики, витаминки, кальций… в таблетках!
– Как ты сейчас прекрасен, Джим, – переливистый смех маньячки искрит в шорохе помех. Слышен перестук клавиш на заднем плане. – Но за возможность спасать тоже нужно платить. Что ты можешь мне дать?
Джек мельком подумал, как от него прёт керосином. Они с Заком, оба промокшие насквозь, тяня густой запах горелых тряпок, выскочили из гостиной, он на бегу толкнул пацана в спину.
– В подвал! Всем передай, мой приказ!
Зак кивнул, и Джек с догорающим факелом кинулся к лестнице, оскальзываясь в лужах воды. В прихожей налетел на мокрую Нэт, рявкнул ей то же, что и Заку, и взлетел по ступеням. На втором этаже сухо, подошвы мокрых кед резиново скрипят о пол, по двери в спальню он врезает факелом, и от обуглившейся тряпки летят в разные стороны взбрызги искорок.
Успел увидеть перевёрнутый стол и брата с кувшином в руке (собирался бросить и замахнулся).
– Джим! Быстро за Пером и в подвал!
К счастью, старший не стал тормозить. Джек кинулся наискосок к лесенке, ведущей в комнату Пера.
Если сильно… во что-то верить…
Лайзе кажется, что она смотрит фильм. Со стороны наблюдает, как её руки рисуют что-то на листе бумаги. Это больно. Каждую линию выдирают из её памяти. Иногда она задрёмывает, и тогда жуткое ощущение двойственности пропадает; но нечто в мозгах опять начинает ворошить и раздирать её память, выцепляя из неё визуальные образы и проглатывая их целиком.
– Она не художник, мой лорд. А нас с вами Проклятие сейчас не поддерживает. Потому единственное, что я могу – это зарисовывать вас. Простите.
Свои губы шевелятся, после растягиваются в улыбку.
– Слаба. Холодная. В том, кого вы звали Пером, лорд, это было. Нужное нам.
Собственная рука с угольком скользит, скользит по листу, оставляя мягкие кавычки и чёрточки из линий, а они медленно выявляют из небытия листа тёмную фигуру и окно.
– Если в нём что-то осталось, оно будет наше. Тебе не стоит переживать об этом. Рисуй.
Своя же голова совершает медленный кивок, и взгляд вновь обращается к листу.
Элис отстукивает клавишами, прослеживая метания марионеток. Потом прокручивается в кресле, оборачиваясь к наблюдающему за ней Трикстеру.
– Они отключили воду. – Улыбается. Доктор дал столько энергии, что сейчас не раздражают даже суетящиеся без дела (чему-то радующиеся) куклы. Даже Дом, эта тварь, дух которой родился из камней разрушенной усыпальницы короля Брианна, ныне отрастивший высокие стены и сделавший из них клетку для своего врага. Он скоро падёт. Это станет мигом её свободы.
Трикстер сидит неподвижно. Головы не поднимает. И более не называет её госпожой.
– Ночью пойдёшь за водой в город.
Он послушно кивает. Понял уже, что больше не нужен.
Проклятие никогда не делало ставку на других, кроме древней Девы и ненавидимого ей Владыки.
Выжившие сбились в подвал. Форс перевернул стеллаж, накидал на него досок и курток и устроился сверху, тут же уснув. Сжалась в комочек Оливия, приткнулась к тёплому боку Роя. С другой стороны – Нэт. Все трое дремали, умудряясь не падать. Энди корпеет над какими-то записями у керосиновой лампы. Сони не видно, в угол забилась, наверное.
Напротив них на застеленных ковром ящиках привалилась к плечу Нортона дрожащая Дженни. У неё мокрые волосы, сама закутана в грязный плед. Зак навалился на неё и спал, приоткрыв рот. Тоже мокрый.
Джим и Джек последовали примеру Форса, чтобы не сидеть на мокром полу задницами в луже – перевернули стеллаж, закидали досками. Арсения разложили поудобней, накрыли курткой младшего. Теперь он изредка что-то говорил, а Джек шипел, чтобы заткнулся и не тратил силы.
Часть воды ещё до игры была вылита на пол, теперь лужи отражают слабый свет фонариков. В этих бликах Джиму иногда чудятся багровые отсветы.
Не чудятся, – поправляет спокойный внутренний голос.
Не чудятся, нет. Если вспомнить, что проклятье становится всё плотнее, даже… жирнее, тянет последние крохи. Бесполезно прятаться где-то: весь дом в его власти.