Стеллажи, ящики, люди на них… – Джим принимает на них троих. Дженни знает, что Арсений не сможет есть. Значит, это им с Джеком на двоих по три. – Будто у каждого свой островок. Как в «Таинственном острове», когда остров почти полностью скрылся под водой. Люди сидели на маленьких островках, которые ещё были выше уровня воды*
А Дженни плавает между нами.
Против воли он усмехнулся.
Тянулось отсутствующее время. Кто знает, что там сверху, успел ли уже впасть в панику по поводу отсутствия воды Трикстер, как среагировала Элис…
Джим задрёмывает. Потом наверху открывается дверь. Ступеньки лестницы скрипят под шагами.
В подвал уверенно вступает Кукловод. Он в ботинках, но током в коридоре, судя по всему, его бить не стали.
Вслед за ним, изломанной тенью – Лайза.
Они проходят ближе – первый идёт, вторая – тащится, странно вздрагивая на ходу, как заклинившая механическая игрушка. Взгляд пустой.
Джим провожает их глазами. Приближаются – да и кто бы сомневался? Сейчас Кукловода в плане приобретения должен интересовать лишь один человек.
Подбирается расслабившийся было Джек.
Райан щурится из своего угла.
Не обращая внимания на обитателей, даже на Нортона, Кукловод молча наклоняется, подсовывает руку под спину Арсения и легко взваливает его себе на плечо.
На него смотрят во все и всякие глаза. Проснувшиеся, полусонные, ошалевшие или безразличные.
Так же спокойно маньяк развернулся и направился к выходу с покачивающимся на плече Пером.
– Вытащите меня! – сдавлено пролаяла позади Лайза. Её так перекосило, что первая мысль Джима была об инсульте. – Выта… щи…
Голову забросило набок, метнув грязные волосы, тело дёрнулось следом за Кукловодом и пошло, неловко взбрыкивая ногами на ходу.
– Это… что? – сипло осведомился младший, когда дёргающаяся худая спина скрылась в темноте лестницы. Судя по виду, ему было нехорошо.
– Кукловод утащил Арсения, Лайзе нужна помощь, а мы можем выйти только в резиновых сапогах.
Дёргаться сейчас глупо. И вряд ли маньяк допустит кого-то в их уютное гнёздышко, будь этот кто-то хоть трижды врачом.
Чёрт возьми ему немного осталось
Всем нам
Я с ним хочу побыть
– Давай сапоги, – пнуть младшего.
– Я с тобой. – Джек наклонился, вытаскивая из-за ящика мокрые сапоги. – И не смотри так, одного не пущу!
– Тоже выйду, – с места поднялся Форс, давящий кашель. – Проверю, не слиняла ли макака в город.
– О… – Джим с интересом обернулся к Райану, – а ты знаешь, как попасть в комнату наверху, если они перекрыли дверь?
– Файрвуд, ты был прав.
Джек обернулся. Не сразу понял, о чём Форс вообще. Он торчал напротив заколоченного окна.
– Ночь должна была уже наступить. Её нет.
Сквозь доски был всё тот же серый свет.
– Только время не остановилось.
– Дом мог закупорить своё время, чтобы не выпускать наружу проклятие, – Джек отвернулся от окна. Серость давила на мозги. – А часы остановил, чтобы нам сказать об этом, типа – получайте последнее предупреждение, лошары… Эй, я в это тоже не особо верю, но оно – есть!
Форс вообще не обратил на него внимания и пошёл догонять Джима, уже свернувшего на лестницу.
Джек чертыхнулся.
Трикстер уже знал, что лишился поддержки проклятия. Его госпожи больше нет; есть то древнее существо, порождённое из слов ненависти. Элис стала его частью.
Госпоже было трудно управляться с системами дома, потому был нужен он. Развлекать, помогать, радовать. Устраивать представления. Теперь всё закончилось.
Он остановился. Кустарник перестал трещать отсыревшими ветками.
Дальше идти не было смысла.
Рука… Своя рука. Ощупывает: сырые листья, палые. Земля. Ограда твёрдая, бетонная.
Собраться с силами.
Упереться в землю и встать. Страх застрял в глотке.
Мэтт кое-как выпрямляется и оглядывается. Фолловский домик сереет на холме. Вокруг – заросли кустов и бетонка с колючей проволокой – граница особняка.
Голова раскалывается, в глазах двоится. Попытки вспомнить, как он здесь оказался, проваливаются.
Память начала пропадать давно, ещё тогда, в зимнем саду… А после… захват Логова, игра…
Алиса
Накачала
Наркотой какой-то
Он поднимается, шатаясь. Хватается за дерево. Кора скользкая, мокрая. Надо было раньше догадаться. Алиска же медик, точно во всяких препаратах разбирается. У неё что-то было, могла в еду подсыпать… Или в воду.
Поймаю – урою
Алиса-Элис
Сучка
Особняк тёмный.
Там она ещё или нет
Медсестра хренова
Лезть всё равно…
Опасно.
Мэтт прислонился к дереву спиной, чтоб не шататься, проверил карманы. В них мелочь и ножик. В рюкзаке запас побольше. Лучше, чем ничего. Выждав для верности ещё минут десять, когда голова перестала кружиться, он направился к особняку, держась кустов.
Арсень лежал на полу, раскинув руки: ломаная кукла без признаков жизни. Они принесли его сюда, но вернуть жизнь умирающему были не в состоянии.
– Боль может вернуть в сознание, лорд, – присевший рядом Художник поднял взгляд. – И холод. Я заранее принёс сюда ведро воды.
– Бей.
Художник кивает без улыбки. Будучи слепым, он успел пропитаться жаждой слиться с тем, кого лорд звал Пером. Но выбора нет: ему нужен живой человек, а не марионетка.
Иногда он приходил в сознание. Мокрый, с прилипшими прядями волос, светло змеящимися по лицу. Тени остро и резко рисовали его скулы, лизали серыми языками желтоватую кожу. Они пробирались под веки и под слипшиеся ресницы, и Художник любовался им даже таким, потому что весь он был – его желание и его совершенство, неважно, в какой форме; он был его светом, сейчас недосягаемым и гаснущим, и – если бы это помогло – он баюкал бы его на руках, желая только одного – стать его тьмой.
Пока же Лорд швырял Перо по залу, как игрушку. Об «трон», о стены. На штукатурке оставались влажные пятна. А когда Перо сползал на пол, Кукловод разжимал скрюченные белые пальцы и надавливал на мокрые, медно-солёные на запах бинты. Тени хватали их жертву на полу и пытались сожрать.
Он открывал глаза иногда.
Художник склонялся над ним, в тоске вглядываясь в заострившиеся черты.
– Это девочка умрёт. Её сознание слабо и распадается очень быстро, – шептал он в ухо Пера, касаясь холодного хряща кончиком носа. – Но ничьё больше тело я не могу занять. Её или твоё. Ты один можешь закончить начатое. Подумай, сотни лет…
Но серые глаза опять закрывались, и наступала пустота; Лорд подхватывал его, поднимал, безвольного, и снова швырял прочь.
– Чарльз продержался, потому что у него было две личности. Она не выживет. Она сейчас распадается, – шептал Художник снова и снова в приступе безумной любви к своему свету. Гладил кончиками пальцев обтянутую тонкой и влажной кожей маску, раньше бывшую лицом; Дом, этот стервятник, решивший, что не должен давать им жизни, теперь пил её из Пера. – В её смерти будешь виновен ты, один ты. Хуже, чем смерти. У неё не останется вечности.
Лорд швырнул Перо на пол. Пинал под рёбра, хлестал по лицу, черпал банкой в ведре ледяную воду и выливал на него, под конец взялся за руку с явным намерением ломать пальцы.
– Нет, лорд, – Художник остановил его руку. – Я прошу не трогать… Даже на левой руке. К тому же, это не помогает.
Элис приникла к мониторам, жадно вдыхая происходящее.
Трикстер ушёл, она чуяла. Осознал свою бесполезность. Всегда таким был: чуть исчезала цель, и он исчезал следом. Шут, оставшийся без зрителей.
Сейчас так лучше. Ещё не улеглось торжество после спектакля, коченеют трупы «влюблённых» в запертой комнате – похороны ни к чему – а ей уже подкинули новую пищу.
Пальцы на клавиатуре напряжены. Лучшего и придумать нельзя: сам Кукловод избивает Перо. Обращает в фарш, швыряет, как старую набитую тряпками игрушку. Тянет за волосы. Обливает водой. Бьёт об пол – сильно, размашисто.
Эта кровь