Арсений себя знал. В прошлом, если его с той же силой тянуло кого-то фотографировать…
Нет, зараза, одними рисунками я довольствоваться не согласен.
Захлопывая за собой дверь в прихожую, он всё-таки постарался выкинуть из головы все мысли о подпольщике. А то ещё, чего доброго, испытание продуть можно.
Комната Арсеня напоминала пристанище работника типографии в голодный год. Обычно в такие годы работникам выдавали зарплату продукцией.
У Арсеня была довольно неплохая зарплата по таким меркам. Исчирканная бумага на кровати, на полу, про стол и тумбочку говорить не приходится: на последней шатко пристроилась кипа чистых белых листов, грозя разлететься от малейшего прикосновения. Как Арсень умудрялся брать оттуда бумагу и не разваливать всю конструкцию, было загадкой.
Из праздного любопытства, Джим приподнял край скомканного посередине кровати одеяла. Так и есть, пара листов спряталась и тут.
Хозяина дома не было.
Док присел на кровать.
Не сиделось.
От тишины и нечего делать в голову лезли, лезли и лезли заполошные мысли о себе – любимом и потенциально не менее любимом мужском окружении. Он вспоминал, как реагировал на полураздетых парней на уроках физкультуры, как не любил мыться в том самом общем душе не один, как мучительно давил в себе желание спуститься со второго яруса кровати и поглядеть, когда ночью слышал снизу шуршание одеяла и тихое постанывание соседа. Особенно после их… взаимной мастурбации. Теперь, с высоты прожитых лет, было понятно, что сваливать это всё на гормоны и возраст было глупо.
Конечно, и то, и то, место имели. Но явно не основное.
Не было же такого у других.
С другой стороны, больным извращенцем он себя не ощущал. Попытался для интереса, ещё утром, и не вышло. Джим прекрасно знал, что его либидо не распространяется ни на кого, кроме живых существ того же вида и примерно того же возраста. Ни одной из ему известных «филий». А такого термина, как гомофилия, он не знал.
Просто было очень странно ощущать себя не тем, кем хотел на протяжении всей сознательной жизни. Ни добрым мужем, ни примерным семьянином. Ему даже счастливо влюбиться не светило – не тот возраст. Отсутствие кандидатур тоже…
От нечего делать и нежелания думать он поперебирал рисунки. Наброски обитателей, пары природных объектов, мрачного особняка (скорее всего, их), ещё каких-то людей, которых он не знал. Резкие, с вылетающими за пределы контуров штрихами, или цельные и законченные. Разные.
Мысли всё равно лезли.
Джим отложил рисунки. В Подполье рабочий день ненормирован, неизвестно, когда ждать хозяина жилища.
В последний раз провёл рукой по наброску своего брата. Живой, яркий, вечно активный. Док даже немного завидовал.
Встал.
Уже в дверном проёме на него налетел сам пресловутый хозяин. Взвинченный, взлохмаченный, почему-то пахнущий горелым.
– О… а-а, ты уже уходишь? – Арсень швырнул переполненную проходильную сумку к кровати, потянул с тумбочки приютившийся за стопкой бумаг шнурок, но неудачно: бумага всё-таки улетела на пол. Парень чертыхнулся. – Ладно, пусть его… – кое-как перемотал волосы, уставившись на дока. – Меня током шибануло в прихожей. Там провода из стены вылезли… У тебя нет монет?
– Весь капитал, который был, остался у Кукловода… – Джим стоял всё там же, потирая ушибленный лоб, – у тебя, кстати, очень крепкие косяки.
– Вот блин… Да, понимаешь ли, надо… ну ладно, найду поди. – Он плюхнулся на кровать, помотал головой, пробормотав себе под нос: – мало было ловушек маньяка… – поднял голову, как будто опомнившись. – А, и точно. Док, ты по делу или просто на поговорить? Выбирать второе не советую, в этом случае я тебя попрошу помочь мне собрать листы по полу.
Джим задумался. В каком-то смысле он пришёл действительно по делу, но объяснять суть этого дела не имел ни малейшего желания. С другой стороны, приходить просто так в свете обострения отношений с Подпольем было бы не самым благоразумным решением.
Пришлось спешно придумывать причину.
– Я… – взгляд упал на вечно перебинтованные ладони подпольщика, – пришёл проверить состояние твоих рук. Обещал же.
Он сел на кровать и протянул руку по направлению к рукам Арсеня.
– Можно, мне станет стыдно не сейчас, а хотя бы через три минуты? – тот покорно протянул к нему руки ладонями кверху; бинты были грязные, в свежих красных и старых бурых пятнах, – а то я от тока ещё не совсем отошёл. Вдруг перебор эмоций будет?
Джим улыбнулся и покачал головой.
– Стыдно никогда не бывает рано, Арсень, – он осторожно взял его ладонь в свою.
Что я чувствую?
Поначалу ощущения ничем не отличались от его обычной врачебной практики. Руки автоматически начали прощупывать места потенциального повреждения, анализировать температуру, плотность кожи и степень загрязнённости бинта. Рука как рука... на тыльной стороне с выступом жил, загорелая; пальцы длинные, но не тонкие.
Джим накрыл ладонь Арсеня своей. Закрыл глаза.
Включилась фантазия. Сразу с горячего – эти сильные, крепкие руки на его ягодицах.
Джим открыл глаза.
Вздохнул.
Поддел ногтем свалявшийся узелок на бинте.
Теория подтвердилась. Его привлекают парни – горячие, крепкие и сильные.
– Ладно… – Арсень вздохнул, наблюдая за процессом снятия бинта недельной, кажется, давности, – мне скоро при одном твоём взгляде уже стыдно будет. Рефлекс такой. Ну и на Дженни. Если я ещё так пару раз пропущу обед. С этими монетами… И на кой они… А, Кот с ними. Док, а док, ты чего молчишь-то? – спросил уже по-другому, явно с улыбкой, – всё так страшно, что ли? Я жить буду?
– Да, но плохо и недолго, – Джим улыбнулся ему в ответ. К его удивлению, улыбнуться получилось довольно легко. Сейчас он отогнал от себя неподобающие мысли, да и привычная деятельность способствовала настройке на нужный лад. – Меня глупо стыдиться. Скорее мне стоит тут устраивать ритуалы с посыпанием головы пеплом – обещал же за тобой присматривать.
– Вот пепла не надо, – запротестовал «пациент» решительно. – Мне и бумажек на полу хватает.
– Кстати, с бумагой могу и помочь. После. – Джим медленно отдирал один присохший слой бинтов от другого. – Нужно чаще к тебе заходить. Теперь же у тебя режим жизни как у… Джека… – и уже тише, – как он, кстати?
Арсень сразу посерьезнел.
– Нормально, – ответил удивительно коротко. – Всё как всегда.
– Надеюсь. – Последний слой требовал предельной осторожности, он намертво присох к коже. – Я… может, как мамочка себя веду, но ты… присматривай за ним, хорошо?
– Как смогу, – кивнул подпольщик. Теперь он внимательно следил за пальцами, аккуратно сдирающими бинты с его ладони.
– Спасибо, – Джим благодарно улыбнулся ему. Понятно, что Арсеню его благодарность не особенно нужна, но на сердце и правда стало легче. – Кстати, у нас Алиса зверствует. С нынешним режимом я вряд ли смогу к тебе приходить часто. Мазь тебе оставлю, будешь пользоваться… ну, как вспомнишь.
Снова кивок. На сей раз без комментариев.
Серые, в грязно-бурых пятнах бинты медленно укладывались в небольшую пирамидку у их рук.
Раны Арсеня находились не в самом плохом состоянии. Воспаление очень слабое, будто организм уже привык к повреждениям этой части. Основную часть грязи приняли на себя бинты, поэтому кожа под ними была почти неплохого цвета, если не считать бурых разводов от засохшей крови.
Процедура стандартная – промыть, обеззаразить, перемотать бинтом. Старые Джим аккуратно сложил к себе в сумку – Дженни прокипятит, можно будет пользоваться снова.
Джек…
Так и не понял. Как всегда, не дослушал, что услышал – недопонял, что понял – интерпретировал по-своему.
– Арсень… – голос тихий, чуть с хрипотцой. – Что тебя ждёт на свободе? К чему ты там стремишься?
– Вы как сговорились, – Парень тихонько фыркнул. Стянул кроссовки – не наклоняясь, захватывая пальцами задники. – Ну… как тебе сказать… – Той же процедуре, к удивлению Джима, подверглись и носки – Арсень умудрился стянуть их пальцами ног, правда, куда медленнее, чем обувь. Довольно пошевелил пальцами и уселся на кровати по-турецки. – Сначала меня в этом особняке всё устраивало. Испытания вполне интересные, люди неплохие, своя жизнь. А потом понял, что за этими стенами мир. В России у меня осталась сестра. Младшая, на пять лет. С тех пор, как я в Англии окопался, мы с ней постоянно переписывались. И не интернет, а живые письма. В тот день, когда Кукловод меня поймал, я забыл отправить ей письмо. Так и осталось у меня в сумке, во внутреннем кармане. Она теперь волнуется… – Арсень, не глядя на собеседника, слабо усмехнулся, явно своим мыслям. Но тут же встряхнул головой, встретился взглядом с Джимом, – а ещё я по ветру скучаю, док, по небу. По смене освещения, а то от здешних лампочек и заколоченных окон уже подташнивает. По фотоаппарату в руках. По возможности идти куда угодно. В общем, по миру.