Дыхание перехватывает. Она торжествующе скалится в мониторы, с шипением вдыхает сквозь сжатые зубы, сжимает пальцами столешницу.
Алый цвет смерти
Кукловод швыряет безвольное тело о «железный трон», на котором истекала кровью малышка Дженни, Перо ударяется спиной о спинку, голова падает на грудь. Сильная рука хватает его за ворот, с силой дёргает на себя – и резко бросает обратно.
Элис купается в ощущениях боли, в каждом ударе. Её хочется ощущать больше – и тогда она, сильно вдавливая ногти в нежную плоть, ведёт пальцами вниз по своей шее.
Боль сладко растекается по коже: от каждой царапины, от прикушенных губ.
Он забирает себе боль, которая моя по праву.
Пальцы скользят ниже, ногти оставляют полосы. Когда движение руки останавливает ткань – она рвёт ткань.
Всего лишь ткань
Хочу крови
Ткань не даст крови
Трещит кружевной лиф, повисает жалкими лоскутами на груди. Взгляд впивается в монитор. Ближе. Увеличение. Изображение распадается на пиксели, а всё ещё недостаточно.
Убей его
А я убью тебя
Ты утонешь в крови и боли
Она хохочет, сгибаясь над столом. Обнажённой кожи через разорванное платье касается холодный пластик пульта управления. Если бы в силах тьмы было сделать экран проницаемым, она прошла бы насквозь. Чувствовать запах крови, мокрой гниющей крови, железа, разложения, боли, выпить смерть Пера самой, не отдавать Кукловоду, никому – даже самому Перу…
Но в её распоряжении только чёрно-белый экран.
– Вы – мои… – прошипеть в чёрно-белые пиксели. – В моих руках, в моей власти. Я в этом доме, я в вас, и ты…
Рукой – на монитор, где заламывает голову Пера вверх Кукловод.
– … моя кукла, Джон Фолл. Моя жизнь, моя смерть, моя часть.
И скоро одно моё намерение
Будет рушить стены и плавить камни
Дарить смерть
Пить смерть
И этот дом оденется в алое, утонет в алом вместе с этим миром
Уже не нужны системы прослушки – Элис оборачивается к нужному монитору ещё до того, как слышит шорох из колонок. На среднем – изображение с камеры в коридоре, возле подвала. Троица: оба Файрвуда и Форс. Пера нет, Уоллис осталась в подвале. Защищать их некому.
Она улыбается. Протягивает кровавую паутину к ним, опутывает запястья.
Тебя не хватает там, Джим Файрвуд. Твоя боль станет идеальным дополнением.
Пальцы, не глядя, отстукивают на клавишах нужную комбинацию.
– Перо необходимо вернуть в сознание, – твёрдо сказал Кукловод, даже не обернувшись на вошедших. И так ясно, что пожаловал старший Файрвуд. – Он нам нужен.
За окном по-прежнему серо. Джек щурится на щель между плахами.
Если дом просто держит проклятие, то как его вообще можно победить? Никак, что ли? А откуда тогда будущее? И зачем Дому держать то, что он всё равно одолеть не сможет?
Ладно, если не разводить панику, что мы знаем: Дом держит проклятие. Дом остановил часы. Жирный намёк, что с проклятием надо бороться нам.
А как, мать твою?! Женская логика какая-то
Призраки говорили рванёт проклятие – рванёт мир
Чёрт, ну должен же быть какой-то способ
Ещё раз, что мы знаем о проклятии. Ад, Зеркала… две группы Зеркал, одни по линии крови, другие их слуги…
Сзади к двери – шаги. Джек обернулся.
– Лестница перекрыта, – сообщил вошедший Форс. То-то так быстро вернулся. – Трикстер слинял, потому что маньячка разговаривала со мной сама. Из запасов у нас почти ничего нет.
– Хватит? – поинтересовался Кукловод, и Райан кивнул, принявшись за работу. Всё просто: тазик, в который налили воды, едва-едва покрыть дно. Перо разули, опустили ступнями в воду. К воде же Форс после нескольких манипуляций поднёс два проводка, тянущиеся от аккумулятора.
– Начнём.
Джек отвернулся к стеклу.
Джим сам принял решение участвовать в этом. Джек предлагал выйти или хотя бы отвернуться.
Нет.
Нет ничего хуже незнания.
Отсутствия возможности на что-то повлиять.
Поэтому Джим стоял рядом с «троном», на котором били током умирающего Арсения. Периодически брал его руку – проверить пульс. Иногда даже без надежды, что почует хоть один толчок сердца.
Иногда удары током перемежались просто ударами. Арсения бил Кукловод. А Лайза (или кто это там) нашёптывала на ухо о долге, о том, что только он может её спасти. Джиму хотелось свернуть ей (ему) шею, потому что нельзя так – вымотать человека, выпить до дна, а потом нагружать ещё большим количеством «только ты можешь», «на твоей совести».
Но он стоял и периодически жестом останавливал руку Райана, подносящего проводки к воде. Чтобы просто проверить у Арсения пульс. Проверить, жив ли ещё любимый человек. После чего дать отмашку – бей дальше.
Потому что так надо.
Потому что сам Арсений одобрил бы.
Потому что Джим знает – вот здесь, сейчас, жизнь младшего, жизнь Арсения, жизнь самого Джима.
Знает – но не выдерживает после примерно получаса избиений. Привычно останавливает руку Райана, привычно щупает пульс и отсоединяет проводки.
– Хватит. – Спокойно, но с пониманием, что готов убить любого (кроме Джека), кто сейчас воспротивится. Но Джек – молчит. Райан презрительно фыркает. А Кукловода Джим не слушает.
Осторожно обтереть мокрое лицо (лили холодную воду) Пера. Прикоснуться губами ко лбу. Может, это тоже клятва, но вряд ли из тех, что задерживают у озера Сида.
Младший помогает снять Арсения с кресла. Мокрые ноги не обтирают – смысла нет.
Усаживают рядом со стеной.
Не подпускают Кукловода.
– Ну что, старший, – Джек, стоя рядом, хлопает его по плечу. Даже как-то задорно. – Что теперь делать будем?
– Виски, карты, девочки.
Райан где-то сзади чертыхается.
Джим усаживается рядом с бессознательным Арсением, прижимает его к себе.
Закрывает глаза.
Судя по звуку рядом, младший последовал его примеру.
Спасибо тебе за этот… почти год, Арсений
Это же не создаст связи?
Я просто благодарен тебе
Райан топает к стене, но не рядом с ними, а поодаль. Усаживаясь, шуршит одеждой.
Джим обхватывает Арсения, всё ещё горячечного. Удерживает стремящиеся безвольно повиснуть руки. Укладывает себе на плечо тяжёлую голову.
Сердце разрывается. Сознание бьётся в истерике, не может соединить горячие и сильные руки, которые помнит, и эти – обвисшие. Кидает примеры – вот же, месяца не прошло, Арсений обнимал его под одеялом. Целовал.
Плевать на связи-узы
Я люблю тебя
Джим думает это так яростно, что почти слышит, как произносятся слова.
Люблю
Я идиот
Я поступаю глупо
Но я люблю тебя. И мне ничего от тебя за это не нужно.
Ни гор
Ни помолвки
Просто… чтобы ты…
Джим утыкается лицом в мокрые грязные волосы.
Чтобы был живой
И я буду счастлив
Был бы
Если бы
Тёмные. Руки на плечах. Боль от пальцев. Камни рушатся. Провода-сосуды кровоточат. Они здесь пронзают всё. Дом истекает кровью, Джим сказал бы, что с такими ранами не живут. Джим… теперь нас ничего не связывает. Теперь ты свободен хотя бы умереть, потому что никто никому не в силах дать свободу при жизни. Я тебе не смог.
Потолок. Больно. Стены. Падаю?
Снова. Я стал тряпкой, без имени, без…
Тряпку легко швырять.
Она подлетает в воздух и падает.
Через багровое тянутся прозрачные руки.
– Это ты виноват, Видящий! Ты нарушил свой гейс, ты обрёк нас на гибель!
Корёжит туман. Багровое в него и дальше. Я чую его, рядом.
Софи рисует меня у стены, спиной.
Потому что я – марионетка и упираюсь лбом в глухую стену.
Я вижу себя в зеркале. Моего отражения нет, потому что я – пустота.
– Эта девушка, она погибает, – бледное лицо в грязно-рыжем обрамлении.– Это твоя вина, что она погибнет.
Пол холодный.
Я вижу, как стены рассыпаются надо мной звёздами. Крыши дома давно нет. И жизни нет. Это – свершившееся проклятие?
Я стою на развалинах дома, под лысым холмом городок Вичбридж, но окна светятся, по улицам проезжают машины, видно людей. Если прислушаться, шум, привычный, где-то лает собака. Нет только дома?