Адский суккуб. Лежит под ним, распалённый похотью и голодом, а в глазах – тьма.
Стянуть и откинуть джинсы.
Белья на нём нет.
Нахрена трусы суккубу
Арсений вжимает его в пол, проталкивается внутрь жаркого тела. Ни смазки. Ни растяжки. Художник сладко выгибается – от боли или ему нравится? – обхватывает бёдрами. Стукается о пол затылком. Тянется, жадно, взахлёб, целует, впивается ногтями в шею.
Арсений отвечает так же, глубокими толчками проникая в сильное тело.
Голод всё ещё сипит внутри. Его давит жаром их соединения, сбитым дыханием, болью вцепленных пальцев.
Разорвав поцелуй – вцепиться зубами в основание шеи. Услышать шипение, сменяющееся хохотом. Языком – собирая солоноватые капельки с кожи – по подрагивающему кадыку, вверх, к подбородку.
Врываться.
Втрахивать в пол.
Рычать от дикого, животного наслаждения, от чувства обладания.
Закусить вздрагивающий смехом подбородок, перехватить поцелуем губы.
Долго. Почти вечность. Жадных поцелуев, вжимающихся пальцев. И чем дольше Арсений берёт продажную тварь под собой, тем ощутимее её присутствие где-то внутри.
Пах горит, где-то внизу живота собирается горячий и тянущий комок. По телу – от него – сносящие всё на своём пути волны жара, в конечности, в тело Художника, во все органы чувств.
Ты мой
Мой зараза
Каждым толчком, голодным поцелуем – в доказательство своих мыслей. Каждым хриплым рыком, досадливым шипением.
Близко…
Уже почти…
Арсений мотнул головой, откидывая волосы – хотелось видеть этот момент, весь, полностью… взгляд зацепил что-то чужеродное.
Сознание ухватило секундно, во всех деталях: у стены в турецкой позе Эрика. Нечитаемый взгляд. Голова набок, дурацки разлохмаченные волосы. Лихорадочно зарисовывает в блокнот.
Их двоих.
Твою… мать
Твою…
Пульсирующий выплеск – себя в него – засасывает, захватывает, сливает воедино. Дрожью по телу – как круги по воде, и – всё.
М…
М-мать…
В распахнутые веки врывается потолок, серые балки, штукатурка, тьма.
– Мать… – Перо хватает воздух. – Эрика.
Собственные слова отдаются в ушах. Он замолкает, стараясь дышать носом. Всё равно жадно.
И пофигу, что воздух пыльный, мокрый и воняет ими же.
Живой?
Нет, точно
Пошебуршиться, выбираясь из чьих-то объятий. Помотать головой. Всё равно ошалело. Весь мир кругом ошалелый.
– Живой, – донеслось с той стороны залы. – Джим, да он очухался! Просыпайся!
Секунда – налетела серая тень. Замерла рядом.
– А где мои обнимашки? – прохрипел Арсений, ещё плохо соображая. Из-за плеча Джека он видел призрачную Эрику. Двинутая художница по-прежнему сидела у стенки с блокнотом.
Надо посмотреть у неё рисунок
– Обойдёшься, – буркнули рядом. – Ореол исчез. Зеркало?
Арсений кивнул, поднимаясь на ноги. Взгляд, оставив крыса неинтересен , упёрся в зеркала напротив. В своё отражение. Присутствовало. Тёмное, лохматое и грязное.
То есть я – есть
Но я уже не я или я полностью
Из-за плеча Джека медленно появляется Джим.
По щеке – горячие пальцы Кукловода. Очень собственнически.
– Доброе утро, – его голос у уха. Насмешливый и довольный.
– Да, утро…
Сбросить – его руку и взгляды всех сразу, и – к окнам.
Ближе.
Мир хотелось зрительно осязать до полного изнеможения, пока не устанут глаза и восприятие. Провалиться в сон, потом проснуться – и снова. Снова. Мира не может быть много.
А тут чёртовы плахи. И как же это всё… пыль, серая, неровности штукатурки… мельчайшие зазоры в стене, в оконных рамах, облупившаяся краска, всё рельефно, зримо, всё натурально существует, свет, тень, собственная тень, полутени, рефлексы – от багровой шторы на всём, на… собственной руке, развести пальцы, косточки, кожа, оттенки, – тут, рядом…
Перескакивать от шторы к шторе – три окна, везде по-разному. На ткани пятна. Ржавые пятна. И вот пыль… серая; пепельная пыль.
За спиной – приближающиеся шаги, но не подходят вплотную. Встают, по звуку, в полуметре. И спина ощущает горячий и тяжёлый взгляд.
– Какое имя ты хочешь? – Это Кукловод.
Арсений оборачивается. Ощупывает взглядом его лицо. Интересно… да, интересно.
– Старое сгодится. А к нему не худо бы угля…
– Тогда идём в библиотеку, – кивает и направляется к двери.
Арсений идёт за ним. Попутно останавливается, пристально оглядывает замершего Джима. Изучает, ощупывает, гладит взглядом. Его визуальный образ хочется осязать немногим меньше Кукловода. В идеале – рисовать бы их двоих. Да.
– Ego te intus et in cute novi…** Тебя я нарисую вторым. Когда мы вышибем из логова Элис. Не уходи далеко.
Джим приподнимает бровь, слегка улыбаясь. Будто спрашивает: «А меня-то зачем»?
– Если всё ещё будешь хотеть – пожалуйста.
– Идём с нами. Хочу тебя видеть.
– Мне нужно время, чтобы осмотреть Лайзу.
Арсений скользит пальцами по его щеке, вглядываясь в тёмные глаза. Красота имеет разное выражение. Взгляд этот – тёмный, чёрный почти, – одно из них. Кивает и направляется к ждущему Кукловоду. Явно зол – вон как смотрит. Но ему никто не обещал слепого поклонения.
– Я подожду.
Шуршание – Джим склоняется над скрюченной за «троном» рыжей.
Арсений приваливается к стене, прикрывая веки. Спешить некуда.
Джим прикладывает указательный и средний пальцы к подрагивающей шее девушки.
Собирает в голове картину произошедшего.
Арсений жив. Если верить Джеку (а кому ещё верить в этом особняке, как не брату-экстрасенсу), у него исчез ореол. Исчез ореол – равно – перестал умирать. Очень резко. Безо всяких действий со стороны внешнего мира.
Сид может лечить. Джим всё ещё помнит холодные пальцы Леонарда на шее и у сердца, помнит У-Син, составленную для Джека. Кто знает, где ещё нашёлся источник энергии, который был способен восстановить умирающего.
Подтянуть к себе сумку, залезть в неё рукой. Не глядя нашарить стетоскоп.
– Арсений, я могу тебя осмотреть?
Он подходит ближе, покорно садится на пол и разводит руки в стороны.
Джим качает головой, вдевая стетоскоп в уши.
– Сначала Лайза. Ты пока сними бинты.
Пока Перо шуршит, Джим слушает её. Сердцебиение, дыхание в норме. Физическое состояние приемлемое.
Осмотр Арсения занимает ещё меньше времени. Два пальца под челюсть – пульс (около 80-ти ударов в минуту), стетоскопом – сердцебиение (ровное) и дыхание (чистое).
Зажившие, затянутые розовой плёнкой новой кожи ладони стали шоком. Джим даже в свои руки их брал осторожно, медленно и недоверчиво.
– Ничего, – Арсений, тоже смотрящий на шрамы, странно усмехнулся. Поднял голову. – Теперь – идём. Надо работать.
Джим в последний раз проходится пальцами по его ладоням, выпускает.
Приму это как факт
Арсений самоисцелился
Резко
Просто приму как факт
– Райан! – Сидящий у стены Форс резко и злобно вздёрнул уроненную голову. – Лайза на тебе. Физически она не пострадала, я ничем помочь не могу.
Мэтт осторожно открыл люк винного погреба. Сверху уже листья нападали. Ветра не было, чем их сшибло? И тихо вокруг, как на кладбище.
Голова почти перестала болеть. А вот ужас какой-то, суеверный, муторный… Остался он.
Крышка люка сдвинулась легко. Внутрь уходили ступеньки, в темноту. По спине пробежал холодок. Раньше-то он точно знал бы, лезть или не лезть куда, а теперь… Чутьё отбило.
Сколько так не было памяти? Откуда у Алиски наркота? Её и у марионеток-то нету. Нету и не было. Где бы хромая достала? Только если с Файрвудом… Да нет. А где тогда?
Спустившись на высоту собственного роста, Мэтт вернул на место крышку и пошёл вниз, тщательно высвечивая фонариком крутые ступеньки. Кое-где на каменной стене была плесень.
А куда мне щас-то, а?
Он остановился снизу лестницы, у входа в погреб. Ряды полок-сот, много пустых (Дракон бухлишко потаскал, конечно). Вроде ничего опасного, пустой погреб. И лестница пустая. Вот у неё-то как раз в феврале Дракон в капкан попался. В пыли на полу следы – свои. Ботинки. Не спускалась сюда Алиса. Ей бы, хромуше, до кладовки с едой добраться.