Чуть поодаль – тёмным силуэтом Джон Фолл. Его рисует Арсень, и так же, за его спиной, смутная тень.
Они вытягивают из неё силу. Чёртовым углём, каждым чёрным мазком по стене – выпивают её, Элис, власть над особняком.
Все они. Каждая угольная фигура.
Когда Арсень прорисовал лицо Фолла, она пришла в себя перед экранами.
Когда Кукловод принялся за пальцы Пера – почувствовала, как картина перетягивает силу на себя.
Искрит разбитым экраном центральный монитор.
Липнут к мокрому лицу (рассекла себе бровь) пряди волос.
Впиваются в ступни осколки лампочки.
Тряхнув головой, Элис хватает валяющееся в углу платье, сметает его подолом осколки из центра комнаты и встаёт изрезанными ногами на любимое кровавое пятно. От каждого шага по телу расходятся волны острой боли, начинает ныть старый шрам от пунджи-капкана.
Элис сгибает пальцы ног, чуть скребёт пол ногтями.
Кровь из стоп затекает в крошечные трещинки пола, пропитывает дерево.
Расходится вниз.
Сумбурно, быстро кидается паутиной по углам особняка. От бальной залы её отбрасывает (даже в стопы отдаётся), в библиотеке – невменяемая Лайза, Райан, Джек и Энди.
К Лайзе не пробиться, чтобы завладеть чужим разумом – нужно наличие этого самого разума.
Райан слишком спокоен и уверен в себе (или в своей смерти).
Джека она сама подвесила на цепи. К слову, можно и выпустить, трата ресурсов. Элис наклоняется, тянется, пальцы пробегаются по клавиатуре, крыс испуганно вскрикивает. Но этот страх даже не крошка хлеба, меньше. За него не зацепиться.
Энди Элис не рассматривает даже как вариант. Он в её видении больше похож не на человека – сплав эмоций, чувств, тёмных побуждений – а на слабенький контур.
Есть ещё Мэтт. Комок жаркой боли. Болен… нет, ранен. Не годится.
Рывком – туда, где чувствуется пища. Страхи, отчаяние. Элис тянется по их следу: коридор-поворот-дверь во двор.
Морщится. В особняке, где каждая стена пронизана ей, где в самом воздухе распылена тьма, подчинить кого-то проще. А так приходится тянуться через хоть и тяжёлый, но уличный воздух, через землю (априори живое начало).
Касается ступней Нортона (не подберёшься) и Уоллис (тоже спокойна, хотя и измождена), касается прыгающего Закери (не отчаялся – не дастся, да и Джейн ещё по-матерински защищает его, невольно). Эти трое стали бы замечательной добычей, но нет времени проникать глубже в них, разламывать, подтачивать.
Пластом лежит ослабевшая Оливия. Её сознание занято головной болью и тошнотой.
Рой, хоть и боится, но держится. Не верит в смерть. И Нэт старается поддерживать, хотя сама качается на грани паники.
А Соня – сломлена.
Элис гладит её озябшие, переступающие с ноги на ногу стопы.
Даже ни в чём убеждать не надо. Девчонка уже винит во всём Перо, Кукловода и Файрвудов. Ей только решимости не хватает пойти к ним.
На кухне есть ножи…
Ножки девушки мнутся нерешительно. Сознание растягивает поползновениями к истерике, но истерика – это разовый выброс, после него она будет ни на что не годна.
Элис её успокаивает.
Во всём виноваты они.
Они наверху.
Придумали что-то.
И вылезут одни только о себе и думают.
Она обхватывает себя руками, озирается воровато.
Из-за них мы
Ненавижу
– Ненавижу, – Элис шепчет это одними губами. Её губами. – Давай, девочка.
У стены щупают каменную кладку Рой и Нэт. Всё внимание остальных – на них.
– Я… – Соня неловко гладит руку лежащей на скамье Оливии, – я тебе… плед из подвала принесу. Ладно?
Не дождавшись кивка – убегает.
На кухню.
К ножам.
Элис, шипя (двигаться больно) тянется к пульту, чтобы разблокировать дверь к библиотеке. Если девчонка ничего не изменит – то отвлечёт их. А это – время.
Пока Соня бежит к кухне, Элис трогает Роя.
Успеет овладеть им – появятся неплохие шансы угробить Перо. Или кого из Файрвудов.
Арсений оглянулся на камеру. Вместе с желанием рисовать ему в наследство от Художника перепала муторная тоска. По поводу чего? Чёрт знает. Творческая личность тоскует абстрактно. Потом уже, по случаю, привязывает эту тоску то к несовершенству мира, то к какой-нибудь своей неудавшейся любви.
А что у меня тогда?
Кроме смерти Исами
Он перестал рисовать и посмотрел на Кукловода. Упрям. Рисует резкими и чрезмерно отрывистыми линиями. Кое-где гармония формы под этим потеряется. Он штрихами выдирает образ из стенки.
Тоска концентрируется на нём и берёт в нём начало. Замыкается как Уроборос, никак не могущий наконец сожрать свой хвост и положить конец этому уставшему миру.
Моя альфа и омега блять
За этим ощущением бездны памяти. Не удержишься – полетишь в них и захлебнёшься, гора мусора, свалка, даже хуже. Смутно он видит самые яркие, как ни сопротивляйся.
Эслинн в последний раз играет на арфе, узнав о гибели Воина, и поёт, а после разбивает инструмент, в отчаянии выкрикивая, что отныне будет хранить молчание, а голос свой – дар богов, не сумевший никому принести счастья – возвращает им обратно;
друг Леонарда пишет ему в тюрьму письмо, где рассказывает про бал в первых числах ноября, когда можно будет незаметно проникнуть в дом и поговорить с Мари, от волнения перо слишком резко шкрябает по бумаге и на словах «Yours forever, Michael» прорывает её;
первый из рода Фолл, кто носит проклятие, Альфред, прощается со своим другом у ворот, ведущих на территорию особняка, восстановленного после пожара, они стоят у каменной арки, под опадающими буками – художник (Фолл так и зовёт его – мой художник) – никак не может заставить себя выпустить его руку в белой перчатке;
Чарльз, дрожа на скамейке, в суде, борется с собой – и не может отвести взгляда от тощего подростка в чёрном, которого уводят из зала после приговора – Джона Фолла, в то время как рука с карандашом в отчаянии мечется над листом, хватая, присваивая ускользающий образ. Но он осыпается песком сквозь пальцы
Раз за разом. Воплощение за воплощением. Следовать за ним, помогать, встречать его гибель. Умирать вместе с ним. Песок.
Это его или моё? Или уже – наше?
Твой навеки
– Предлагаю заняться нашей красавицей, – Арсений берёт новый уголёк из тарелки. Всё видится сквозь марево прошлого, это мешает, это горько, и на языке – привкус миндаля. Пальцы чёрные. – Себя мы закрепили в реальности. Вернём нам старую добрую стервозную Алису.
Кукловод ухмыляется в ответ, продолжая раздирать стенку линиями но в них как в ворохе пепла феникс я
Арсений отступает от стены на несколько шагов, выбирая лучшее композиционно место. Сосредотачивается на образе. Закрывает глаза.
Тьма за веками послушно собирается в узорчатые капли. Как акварель на мокрой бумаге. Проявляет образ сначала черно-белым, обозначая света и тени. Рисуя упрощённый геометрический объём. Далее – цветовыми пятнами. Алое. Платье. Краплак. Полосы на запястьях. Красно-коричневый, марс. Отсветы на волосах. Умбра жжёная. Чёрный, охра. Тени-свет на коже. Синий. Ультрамарин с белилами до бледно-голубого. Веки, видные сквозь тонкую кожу венки. Краски стекаются, смешиваются друг с другом, рождая и множа полутона, оттенки, тончайшие, неуловимые переходы.
Что ты сделала с Алисой? Распяла её? Или поступила, как с теми куклами?
Зашитые губы. Пробитые запястья. Алиса – марионетка. Молчи и слушайся. Игрушка Элис. Иногда игрушку жалеют, иногда – жестоко треплют, а наигравшись, бросают в угол. А игрушка будет умолять… о чём? Прикоснуться к себе или напротив, оставить себя в покое?
Ты создана для игры и боишься боли. Одно исключает другое. Потому ты будешь умолять уйти и желать, чтобы тобой поиграли.
Художник открывает глаза.
Стена послушно проявляет на себе образ будущего рисунка.
Тоска подаётся назад. Уголь соединяет намеченные ранее точки – границы фигуры; и она не убежит.