Вскоре Уоллис остаётся одна в пыточной комнате, в то время как едва живой Джим-подпольщик корчится на полу. Кожа на верхней стороне руки от запястья до ключицы слезает белёсыми хлопьями. Файрвуд ставит ему укол – какая-то ампула, рвёт куски ткани, требует воду, сколько есть.
– Это только четвёртый…
Оливия отходит от стекла на трясущихся ногах.
– Кому-то надо это выдержать, – бормочет Рой. – Кому-то надо, чтобы все не умерли, надо…
– Либо делай это сам, либо заткнись! – рявкает бледный Джек, после чего его опять рвёт.
Его братец получает фляжку. Драгоценная вода выливается на тряпки, которые он накладывает на ожог Нортона. Часть стекает на пол.
Арсень прижимает к стеклу чистый лист. Проводит первую линию; решительно, чётко. Это не будет наброском.
За стеклом Мэтт переворачивает часы.
Арсений рисует. Частью своей ликуя: свобода. Свобода для его лорда, столько столетий управляемого нитями проклятья. И он согласен.
Разве не этого Художник хотел всё своё осознанное бытие?
Теперь я могу сделать тебе подарок, Кукловод
Лучше этого подарка сейчас не выдумать
– Милое личико, – хрипло доносят динамики. – Бить тебя не по-человечески, малышка.
– Ты и не человек, – бросает Джейн. Теперь она – Джейн. – Подавись собственным языком, тварь!
Рука с карандашом замирает. Арсений закусывает карандаш и тянется к фотоаппарату.
– Ну-ну. Грубая какая. Плохо воспитанная девочка.
Мэтт обходит вокруг Дженни. Ножом распарывает ей рукав платья – тоже левая рука, как у Нортона. Берёт со стола зажатый щипцами прут. Медленно тянет полосу железа к синему огню.
– Твоего дружка я облил маслом. Но как-то непоследовательно, согласись. Как варвар. С тобой будет умнее. С тобой я сначала зарубочки оставлю, как на мерительном стакане… Ну-ка…
Раскалённая полоса прижимается к запястью.
Арсений вскидывает фотоаппарат. Привычно – настройки, быстро – несколько первых кадров, и он смещается на шаг, толкая кого-то.
Когда Мэтт заканчивает процедуру, рука Джен вся в багровых полосках, включая пальцы. Кисть расчерчивает тройка полосок. Дженни, закрыв глаза, тяжело дышит. На щеках блестят слёзы.
Объектив ловит мерцание света от горелки.
– А теперь можно и маслица, – хрипит Мэтт. Дрожит. Заливает масло – обычное подсолнечное. Часть проливает на стол. Зажатая щипцами железная посудинка ходит ходуном над огоньком горелки.
Песок сыплется.
Мэтт льёт медленно. На каждой из отметок даёт крошеную передышку, когда крики Дженни затихают.
На четвёртый что ли заход её рвёт себе на колени.
Позади чертыхается Джим.
– Морфия только ампула, воды нет. У меня не хватит на всех, если Мэтт будет и дальше баловаться с ожогами.
И тебя. Опять.
Твоя боль – моя. На этот раз. Возьму сколько смогу
Две минуты тянутся. Стекло не позволяет фотографировать со вспышкой.
– Чтоб ты сдох… – шепчет Оливия.
Джек оставляет вазу и неверным шагом подходит к стеклу.
– Я…пойду, как песок…
Но едва песок перестаёт сыпаться, Зак первым и очень громко орёт, что пойдёт следующим.
– Любишь милую Джейн? – Мэтт, скалясь, перестаёт лить масло, хотя посудинка в щипцах всё ещё задумчиво накренена. – Готов за неё всё вытерпеть, герой? Не спеши, может, передумаешь. А то будет больно, сильно больно, хуже, чем у дантиста. Ну?
На руку Дженни падает с края посудины капля, но то ли она остыла, то ли Дженни уже не в состоянии реагировать.
Арсений делает кадр на увеличении, успевая её поймать.
Зак бьёт кулаком в стекло. Молча.
– Точно уверен, малыш?
– Зак, не д… дури, – Джек, бледно-зелёный в тусклом свете, оборачивается к нему. – Я сам пойду. Слышишь?
Закери бьёт ещё. Впечатывает кулак. Стекло тихо гудит. При таком ударе он должен был расхлестать костяшки в кровь.
Мэтт ухмыляется.
После третьего удара на стекле остаётся смазанный след крови.
И Обезьяна всё же уходит.
Джек закрывает глаза и опускает голову.
Пищит сигнал разблокировки, Закери влетает в комнату, тормошит Дженни. Отстёгивает ремни и фиксаторы, зовёт её по имени.
Джен.
Дженни. Солнце. Прости меня
Арсений передаёт фотоаппарат Джеку.
– Снимай просто вслепую, – свой голос далеко, со стороны. – Щёлкай, и всё. Мне нужны руки.
Джек кивает.
Дженни подхватывают у порога. Она в сознании, трясётся и скулит. Но едва её усаживают рядом с Нортоном, тут же тянется вслепую руками, ощупывает его спину.
Арсений отворачивается. Хруст ампулы. Джим ей поможет. Насколько в его силах сейчас.
– Хорошо всё, хорошо, – торопливый шёпот Оливии, – вы оба живы…
Зака привязывает Рой. Говорит, что мелкий дурак, но пацан молчит. Даже не огрызается на «мелкого» по привычке.
Уверен что спасёшь мир и нас в придачу
Мы все в это верили
Арсений прикладывает к стеклу лист с начатым рисунком. Вытаскивает из пучка собственных волос заткнутый туда карандаш.
– Мне… тряпку, хоть грязную… – тающим шёпотом просит Джен, явно не понимая, где она и что происходит. – Вытереться… я такая неряха…
Это она про рвоту на платье? Или о запёкшейся крови?
Всхлипы. Плачет сама Джен, обнимающая её Оливия и присевшая рядом с ними Нэт. Делают они это тихо и будто украдкой.
– Чего расклохтались? – невнятно огрызается Райан. – Такими темпами предпоследний точно сдохнет, и получите своё противоядие. Раненых смертельно пока нет.
Заку тоже достаётся масло, но Мэтт льёт его только на пальцы. Потом калит щипцы и вцепляется ими в ухо Закери. Тянет вверх.
– А я подёргаю тебя за уши, вдруг вырастешь поскорей. Как в день рождения!
Зак держится секунд шесть, потом начинает орать. Не героически, не так, как, может, воображал себе.
Орёт и рвётся в ремнях.
Арсению кажется, он слышит хруст, с каким щипцы продавливают хрящ.
Рядом щёлкает затвор: Джек таки опомнился.
Клещи разжимаются. Зак дышит, широко раскрыв рот, как собака.
– А вообще, – Мэтт переходит на другую сторону кресла, пока бледный как полотно мальчишка провожает его полным ужаса взглядом, – вы стали быстро друг за друга вступаться. Смущают вопли? Ну так я отключу вам ненадолго прослушку, да. Отдохните и подумайте о своих жизнях. Полтора часа из трёх уже прошли.
Он вцепляется клещами во второе ухо Зака, свободную руку тянет в карман. Вопль обрывается на середине.
Теперь в динамике только хриплое дыхание Стабле. Оно заполняет комнату. Рядом. Близко. Маньяк дышит в ухо, в шею.
Не выдерживает Оливия, кричит, чтобы Стабле не смел трогать ребёнка и через три минуты, едва не падая, отправляется в комнату.
Сама мать, – догадывается Арсений. Где-то там, на воле, у неё остались дети. Вот почему она возилась тогда с Майклом и Энн, они ей тоже казались потерянными ребятишками… А теперь Зак.
Зака Рой вытаскивает из комнаты, он отворачивается и закрывается рукой. Потому что ревёт и боится, что слёзы увидят.
Джек фотографировать не стал. Арсений знал, что снял бы на его месте.
Оливии достаются ток и раскалённое железо. На сладкое Мэтт заставляет её раскрыть рот и высунуть язык, в который вгоняет толстенную прокалённую иголку.
У стекла остаются только Перо, Джек, Рой, Натали и Кукловод.
– Ха, да я пирсинг себе на живую… делала. Отпусти Олли, о’кей? А то я зевать щас начну. Развлеки девушку. – Нэт трясёт, голос срывается, но она прямо смотрит на Стабле. Пальцы сжаты в кулаки.
– Что, маньячина, слабо себе носовой хрящ толстенной иголкой проткнуть, э? Напугал – иголкой! Хоть бы что оригинальное придумал, сучара, не? Не получается? Давай, докажи что… у тебя фантазия есть… недоношенный уёбок.
Последнее она шипит с ненавистью.
Рой ляпает «дура» и зачем-то громко начинает оправдываться, что это вроде как зря она Стабле злит, хотя понятно, на что он надеялся. Что за Оливию никто заступаться не станет. И всем также на это плевать.
Арсений быстро набрасывает фигуру карандашом. Простым рисунком тут не отделаешься.
– Тошнит, блин… Арсень, ты не человек. Рисовать... когда людей пытают...