– Расслабься, Пёрышко. Больше ты уже никогда и никого не нарисуешь.
Арсений всё-таки поднял голову. Он точно боялся боли.
– Обоссусь ведь, а, – всё-таки сказал, хрипло. – Испорчу… всю трагическую высоту момента.
Мэтт, ухмыльнувшись, приставил остриё к его правой кисти и коротко замахнулся молотком.
Он ударил три раза, затем, не дав опомниться (а ведь мог бы растянуть, мог!) вытащил ещё один гвоздь.
Этот вбил в левую и глубже, по самую шляпку.
Когда Арсений перестал орать и извиваться, отложил молоток.
– За свои и за чужие грехи, Пёрышко, – просвистел Стабле каким-то не своим голосом. Приподнял пальцами подбородок Арсения. Хотел сунуть большой ему в рот, но вспомнил про зубы, видимо. – Ты последний. На тебе одиннадцать неслучившихся смертей, да. Ты должен умереть одиннадцать раз, представь, как легко ты отделаешься? Всего одной.
Мэтт дрожал весь, с головы до ног. Чем-то это походило на неприкрытую похоть, но жаждал он чужих страданий и боли.
Арсений вряд ли его слышал. Он дышал, раскрыв рот, глаза были зажмурены, на щеках блестели дорожки от слёз.
– Посмотри на меня, Пёрышко, – прошуршало в динамике совсем уж тихо. Мэтт склонился к его лицу. – Давай.
Джим едва дышит, наблюдая. Мысленно разрывается криком, упрашивая Арсения молчать. Да, у Пера шило в заднице и язык без костей, но капля, хоть капля благоразумия должна быть.
Арсений сомкнул губы и сморщился. Секунд десять казалось, что его сейчас вырвет, но он, слегка откинувшись назад, плюнул Стабле в морду.
Кровью. Видимо, прикусил губу и набирал во рту, пока Обезьян ждал реакции.
– Конец ему, – прошептал сзади Рой.
– Кажется, Перо собирается умереть по-геройски, – бросает Кукловод.
Да, это точно поступок Пера, а не Художника.
Не дури, Художник тебя не стал бы вытаскивать
Джим не заметил, как сползлись к стеклу все, кроме Нортона, лежащего в отключке, и Лайзы.
– It can cut you like a knife, if the gift becomes the fire,
On a wire between will and what will be… – доносился её тихий голос из угла.
И в звеняще-пыхтящей тишине – скрип динамиков. Мэтт дёргается, похоже, не его работа, а оттуда – торопливые постукивания, будто проверка связи.
– Это… – дрожащий голос. Женский. – Это Алиса. Я… я…
Всхлип.
Мэтт отступает на шаг.
Смотрит он на дверь – Джим помнит, там есть лампочка-индикатор. Секунда – он поворачивается спиной и вприпрыжку устремляется ко второй двери.
Первым в комнату кидается Райан, за ним, отстав на долю секунды – Кукловод.
Они успевают добежать до второй, но Форс, дёрнув её пару раз, чертыхается.
– Жрин, жверь отшклишить мое-ешь? – спрашивает невнятно, глядя вверх, на невидимую отсюда камеру.
– Тут шпингалет, я не могу, – она тоненько взвизгивает. – Но я… двери все закрыла... ходы с… сюд-да завалила, в комнату эту! Ему бежать некуда!
Джим бросается к креслу, где сидит Арсений. Мимо проносятся Кукловод и Райан. Мэтта они достанут, а Арсению нужна помощь.
– Алиса! – кричит, – медикаменты!!! Есть у тебя?
Шорох, пока он опускается на колени у кресла, где за ладони прибит к столу Арсений.
– Есть у нас, – опять шорох из динамиков, – да, тут… хватит на первое. Вы же… – уже тише, – воду дадите?
– Воду… – Арсений, стоило освободить его от верхних ремней, откинулся на спинку кресла. Он был натурально белый и глаза не открывал. – Воды б… не помешало…
– А противоядие?
Голос раздаётся из-за спины Джима. Он только боковым зрением успевает заметить, что это Оливия, а когда она там оказалась – неизвестно.
– Не травил он ничего. – Вот этот голос уже больше напоминает Алису. Раздражение и злость. – Чушь.
Оливия обмякает на пол, всхлипывает. Джиму не до этого. Он засовывает Арсению в зубы деревянную ручку молотка и заглядывает в глаза.
– У меня морфия половина ампулы. Введу и буду тащить гвозди. Кивни, как будешь готов.
Райан сбегает по лестнице. Боль, измотанность, всё исчезает. Есть только цель.
Я убью тебя сам
Как должен был
Сейчас
Позади топает Кукловод.
Сначала к логову, но это ошибка.
Мозг просчитывает варианты. Мэтт кинулся первым делом в логово. Заблокировано.
По той стороне.
Через винный погреб
Нет.
Грин заблокировала все двери.
Ход, о котором говорил Нортон.
Раз он спотыкается и летит на пол. Сдирает ладони об оставшуюся краску. Пятна крови.
Обезьяна тут пробегал. Хромой.
Повязка напиталась кровью.
Остались следы.
Запах крови. Чудится.
Выступ стены. Просвет. Он не закрыл двери.
Райан вылетает во двор и резко останавливается. Стабле лезет по стене. Он цепляется за плющ и карабкается вверх, уже на уровне третьего этажа.
– Нортоновский… пистолет бы, – вырывается с ненавистью.
Следом за этим – приступ кашля.
Подбежавший Кукловод становится рядом.
– Уходит.
Райан, сгибаясь пополам, проклинает чёртов кашель.
Арсений сидит в кресле, откинув голову на спинку. Наконец подействовал морфий.
На полу возле его ног валяются два окровавленных гвоздя, а Джим, проклиная антисанитарию, заматывает кровоточащие пробоины в ладонях тряпками. Нет перекиси. Нет хлоргексидина. Даже спирта нет. Нет стерильных бинтов. Единственное, что смог сделать Джим – вылить жалкие пару глотков воды в проколы. Хоть как-то промыть. Теперь, задевая оголёнными кусками мяса на месте ногтя мизинца, обматывает антисанитарными тряпками ладони.
Оливия, похныкав ещё на полу, куда-то ушла.
Рой с младшим поковыляли открывать воду, ушёл и очухавшийся Нортон. Он ещё был под действием морфия, улыбался очумело и слегка шатался. Джен ушла с ним, сказав, что принесёт воду так быстро, как сможет.
Теперь рядом Лайза, сжавшаяся в углу в грязный комочек. Она продолжает тихо петь.
– Он существует, – уверенно заявляет вдруг Арсений.
– Надеюсь, ты не про бога.
Потому что если бог есть – он скучающий ублюдок, который смотрит на нас как на телешоу
Завязать узел на второй ладони и сползти к ножке стула, привалившись головой к подлокотнику.
Очень болят руки.
– Я мог бы сказать «существует самый глобальный мудак на этой Земле под именем Мэтт Стабле», но не. Я как раз о боге. Который ex machina. Сечёшь? – он хрипло смеётся. – У меня на родине это «рояль в кустах» называется. Алиса! Алиса, ты рояль! Или бог. На твоё усмотрение.
Динамики молчат. А Джим поднимает свои руки. Смотрит.
Раны от игл должны зажить. Сломан только мизинец – ну да, его же ломать проще всего. Отодранный ноготь – вообще не травма, отрастёт, основание-то не повреждено. А у Арсения пробиты ладони. У фотографа и художника.
– А ты сын божий, – хрипло говорит, продолжая смотреть на руки. – Осталось только ступни пробить и копьём под ребро тыкнуть.
– Джим, давай вот про брачные игры ты будешь говорить потом. Когда мы хотя бы вымоемся…
Силы его, видимо, окончательно покидают. Перо откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Ничего героического в нём не заметно. Усталость, измученность. А ещё он будто выглядит старше, чем был.
Они сидят молча несколько минут. Потом бледная, морщащаяся Джен приносит воды, и, пока Джим поит Арсения, мнётся в двух шагах. Приняв пустую посудину, обещает сварить ещё овсянки и уходит.
Снова молчание. Гулкое. С болью, с тяжёлым дыханием Арсения, с горячечным туманом в голове и тиканьем наручных часов. Его не хватало всё это время.
Включаются динамики. И тоже молчат. Около минуты. Только шуршание раздаётся – зачем включала, спрашивается? Негласно поприсутствовать?
– Это… – решается наконец, тихая до неслышимости из-за хрипов динамика. – Мэтт умер. Наверное. Он со стены свалился, шеей прямо на выступ… на стене выступ… дался позвоночником. И в кусты как мешок упал.
Арсений начинает тихо хрюкать от смеха. Больно ему, а всё равно продолжает.
– Да, там… – в ответ на вопросительный взгляд. – Карман… справа на джинсах. Достань листочек.