Пока Джим лезет за листочком, динамик опят принимается скрипеть. Скрипит динамик и хрюкает Арсений. А за стеклом – в той самой комнате, где они толпой наблюдали за экзекуциями – открывается дверь и заходит Кукловод.
– Джим… – Алиса, – меня убьют? Я заслужила, знаю, но умирать всё равно не хочется.
– Тебя не убьют, потому что если тебя убьют, все сдохнут, – подаёт голос Перо. – А мне дайте уже поспать, что ли…
И он продолжает смеяться. Тихо и явно не в состоянии остановиться, как человек, радующийся про себя хорошей шутке, которую ему удалось провернуть над приятелем.
Джим разворачивает лист. Качественным карандашным наброском – Мэтт. Лежит на земле полубоком, уставившись мёртвыми глазами в пустоту. Как он умер, рисунок умалчивает: просто лежит на земле и мёртвый, два факта.
У нижнего левого угла листа – размашистая подпись. Не английская, хотя почти все буквы имеют эквивалентные английские. Кроме двух: «N», только отзеркаленная и с прочерком вверху и «A», как она в транскрипции читается, без перемычки. А третья очень похожа на «M», но странную и прогнутую.
Джим под тихий смех Пера показывает рисунок подошедшему Кукловоду.
– Хочешь сказать, это не совпадение? – интересуется он насмешливо.
Пожать плечами в ответ. Смерть Мэтта как свершившийся факт.
Надеюсь, перед смертью он попадёт ко мне в руки, – в ушах собственная фраза.
Видно, не судьба.
– Похож. – Рисунок выскальзывает из ослабивших хватку пальцев, оказываясь у Кукловода. – Так и лежал.
– Я включу электричество и перешлю медикаменты через игрушки на картинах, – шепчет динамиками забытая Алиса и отключается.
– Ты никогда раньше не подписывал свои рисунки, – Кукловод смотрит на Перо.
Арсений перестаёт смеяться, откидывает голову, упираясь затылком в спинку кресла. Глубоко и счастливо вздыхает, потом скашивает глаза на Кукловода. Тёмные, почти чёрные.
– Стабле умер ещё полтора часа назад. Убит… мной. С помощью рисунка. – Он прикладывает искалеченную, кое-как перемотанную тряпкой ладонь к груди. – Вы держите в руках его смерть. Она не была лёгкой. Прошу, примите её, мой лорд. Я так хотел дожить и увидеть…
Комментарий к Безвременье.. *Michael Sembello – Maniac
**Отсылка к скандинавской мифологии, которую Арсень вряд ли знает на “ура”. “Нагльфар — в германо-скандинавской мифологии — корабль, сделанный целиком из ногтей мертвецов. В Рагнарёк он будет освобождён из земного плена потопом, выплывет из царства мертвых Хель”. (из Википедии)
====== Эпилог ======
В сумрак Сида поднимался пар от дыхания. Сухая трава обледенела и склонилась к земле.
На корни дуба, припорошенные снегом, капали тёмные дымящиеся капли.
Запах крови багровым туманом клубился над выстывшей землёй.
Арсений ощущал торжество Девы; знахарка стояла за его плечом с чашей в руках.
За другим плечом ждал Джим. Его волосы покрывал тонкий слой инея. Седина.
В нескольких шагах, на небольшом возвышении, в железном кресле восседал Кукловод. Сумрак стекался в тяжёлые складки плаща, накинутого на его плечи, на голову давила тяжестью корона. Справа, прислонённый к трону, покоился в ножнах меч. Владыка ждал, подперев подбородок тыльной стороной ладони. Улыбался благосклонно. Художник обещал ему ещё один подарок.
Пальцы сомкнулись на рукояти серебряного серпа. Другой рукой Арсений накинул на голову капюшон плаща. Джим тоже надел капюшон.
Мэтт заскулил, вжимаясь в кору. Связанный по рукам и ногам волей медиума, прибитый к дереву.
– Часть – для моей дочери, не забывай, Видящий! – прошелестела Аластриона.
– Я от своих слов не отказываюсь. – Арсений обернулся к ней. – Залечишь руки Джима – остальное можешь забирать для Алисы.
Он подошёл на шаг, оказываясь вплотную к прибитому Мэтту. Вгляделся в светлые глаза, искажённое страхом лицо.
– За Исами. – Серп скользнул ему по щеке, оставив багровый след на синюшно-бледной коже. – За то, что распял Джима в саду. За клеймо. За каждый миг, пока лента была на его шее. За каждую царапину, которую ты на нём оставил. За Дженни. За Джека. За издевательства над Джоном. Над всеми нами.
Лезвие серпа прижалось к горлу. Арсений обернулся.
Джим подошёл сзади, его пальцы скользнули по пробитой ладони Пера. Чуть сжали.
– Расслабь руку. Я научу тебя делать это больнее.
Кукловод наблюдал за Джимом и Арсением.
За движениями серпа, за пальцами старшего Файрвуда на руке Пера. От соприкосновения с руками Джима серп обретал скальпельную остроту и точность.
Джим учил делать больно не порезами. Стоял позади Арсеня, мягко наговаривал, где наиболее чувствительные места и органы, что мозг расценивает как наиболее ценное. Иногда – часть пытки – ласковым голосом рассказывал, что ещё можно было бы сделать с той или иной частью тела. Вторая рука Джима лежала на пояснице Арсеня, по линии верёвочного пояса, стянувшего плащ.
Файрвуд был сейчас тьмой. Они оба. Не плащи облекали их – тьма; Перо разбудил её в добром докторе и вытянул наружу во всей красе.
Они начали с конечностей – с рук. Снимали кожу, резали сухожилия. Джим объяснял разницу между сдиранием и срезанием – на практике. Потом они переместились к брюшной полости. С особенным удовольствием проводили самым кончиком серпа по трепещущим органам, ласково, не взрезая.
Кукловод понимал их цель. Не только причинить как можно больше боли, но и заставить бояться. Для Мэтта, этой трусливой дряни, нет ничего хуже страха.
Корни дуба заливала дымящаяся чёрная кровь. Руки Арсеня были вымазаны в ней по локоть, его одежда, даже ступни. И он был прекрасен – с серпом, чутко реагирующий на прикосновения Джима, с наслаждением вырывающий из дрыгающегося связанного Стабле крики, вой, скулёж.
С неба падал мелкий снег, покрывая траву, оседая на ветвях дерева; потёки крови застывали чёрно-багровой ледяной коркой.
К пытающим подошла женщина в плаще, подставляя под раны корчащегося Мэтта серебряную чашу с вязью рун; кровь капала в неё, наполняя чужой утекающей вечностью.
Кукловод впитывал картину, чтобы потом зарисовать её.
Аластриона собрала кровь в чашу. Заставила Джима омыть в ней руки, после чего поблагодарила Видящего и исчезла.
Арсений протянул руку через туман, на огонёк свечи, и затушил его пальцами. Сид медленно растаял, как видение.
Вокруг них снова была комната с высокими окнами. За время, пока длился сеанс, стемнело. От погасшего фитиля тянулись в темноту тонкие извивы дыма.
Джим внимательно рассматривал свои руки. Ни царапины. Ни шрама. Отросли ногти, срослась кость.
– Тебя вылечили так же?
– За меня заплатили большую цену.
Он поднимается с пола. Оглядывается на застывшего в кресле Кукловода.
– У нас остался уголь?
Тьма. Только она ко мне благосклонна.
Здесь тихо и спокойно.
Нигде больше нет такой тьмы, как здесь.
Арсений отстраняется от пыльной поверхности зеркала. Всматривается в мутнеющие – чем дальше от зеркала, тем сильнее – глаза отражения.
– Нигде больше нет такой тьмы, как здесь. Я порву на части и заставлю истекать кровью любого, кто посягнёт на моё логово…
Сзади шаги, и на плечи ложатся тёплые ладони.
Джим смотрит в зеркало из-за его плеча, Арсений видит его отражение рядом со своим. Мерцают тёмные глаза (виноваты свечные блики). Он улыбается.
– Я на дне, Джим, – получилось только шёпотом и туда, его отражению. – Дно моей тьмы. Здесь тихо и спокойно. Нигде больше нет такой тьмы, как здесь.*
– И порвёшь любого, кто посягнёт на твоё логово. Да.
Отражение Джима согласно прикрывает глаза, чуть наклоняет голову.
Плечо чувствует его дыхание. Потом – прикосновение кончика носа, щекочущие пряди.
Джим вдыхает его запах.
Отражения зыбко колышутся, стекая к их ногам.
– Человек не должен этого делать. – Арсений с беспокойством оглянулся. – Погружаться в свою тьму. Отсюда нет выходов.
– А ты хочешь выйти? – Продолжает спокойно вдыхать, касаясь плеча кончиком носа.
– Хороший вопрос.
Вода поднимается до щиколоток. Прозрачная, она ловит отблески свечей.