Кукловод похож на сорвавшегося с цепи. Он рисует яростно, гораздо дольше, чем Арсений своими больными руками. Иногда жутко улыбается (жутко – опухшим лицом в синяках и пластыре), смотря на них, сидящих рядом. Иногда – рисует, их же, вместе, по отдельности, поднос с грязной посудой, вид за окном.
Стал пропадать в ванной на двадцать минут, вместо пяти, которые были раньше.
Ест не то чтобы медленно, но внимательно.
Разговаривает. С Арсением, с Джимом, о самых разных вещах. Даже заинтересовался алгоритмом появления гастрита, после чего – удивительно – расхохотался.
Просил у Арсения фотоаппарат. Сделал несколько снимков.
Арсений просматривал их вечером, поставил фотоаппарат на подушку, сам лёг на живот и листал кадры. Замечаний не делал. На некоторых останавливался, увеличивал.
У Джима создавалось ощущение, что Кукловод «глотает» жизнь, как человек, готовящийся к выходу на жаркую погоду, глотает воду. Он даже высовывался в окно и вдыхал воздух, прямо как Арсений. Для старого Кукловода – немыслимый гедонизм.
Рассматривает перед сном свои руки.
А ещё – начал вести дневник.
Иногда Джиму нужно выйти: в туалет, за водой, унести пустую посуду, найти новую книгу. Стоит ему подняться со своего места, как кожей начинает ощущаться внимательный взгляд Арсения. Нет вопросов, куда он собрался. Только этот взгляд – тревожный, с лёгким прищуром.
Выходить из бальной залы в одиночку небезопасно. Уже не угрожают Трикстер или Мэтт, ловушки, по словам младшего, какие нашли, деактивировали.
Ощущения безопасности нет. Клубятся по углам густые тени, провожают напряжёнными взглядами встречные, вроде Оливии или Роя – тоже всегда парами. Одна не ходит даже Дженни.
Только Кукловоду комфортно. Арсению не нравится отпускать Джима одного. Если отлучиться больше, чем на пятнадцать минут, по возвращении наткнёшься на ещё один внимательный взгляд, говорящий: «Ты долго».
Арсений хочет видеть его рядом. И Джим рядом.
Джек почти перестал заходить. Утром и иногда ещё днём, принести поднос с кухни. Рассказывает скупо: подобраться к логову они пока не могут – Мэтт в своё время понаставил там ловушек, разговаривают с Алисой через рацию или в кинотеатре; Дженни и Джим-подпольщик привели кухню в жилой вид, остальные занимаются гостиной. Спят там же, потому что боятся расходиться по комнатам. Энди изучает проклятие, часами просиживая с Форсом. Младший, кажется, с ними, хоть и не говорит об этом.
Он быстро уходит. Потом и вовсе перестаёт приходить.
Дженни и Джим-подпольщик приносят подносы. Они же – уносят.
По утрам, с десяти до двенадцати – приём больных.
Как-то утром в комнате заработал динамик, и Форс объявил, что он временно занял логово, чтобы заблокировать вторую половину дома и сохранить жизнь Алисе. Обитатели, судя по всему, решили не оставлять её в живых. Затем Райан попросил Кукловода сказать коды доступа к счетам, чтобы не пришлось их ломать, и сразу накидать список необходимого для заказа. Арсений кинулся писать список рисовальных принадлежностей.
Больше новый Кукловод их не беспокоил. Арсений сам говорил на камеру то, что нужно было срочно, Форс бросал «будет» или «связывался, не достать» и отключался.
Ночами у порога оказывались коробки с заказами.
К этим событиям сводится всё почти взаимодействие с внешним миром.
В свои недолгие отлучки из комнаты Джим слишком поглощён необходимостью сделать что-то и вернуться, а когда они выходят куда-то вместе с Арсением – внешний мир к ним сам не может пробиться.
Угольные фигуры на стене с каждым днём всё объёмнее и чётче, их рождение сопровождается физическим страданием Художника. Больные руки Пера (Джим не мог перестать называть его так) должны быть в покое. Но он рисует в общей сложности по десять-двенадцать часов в сутки. Сжимает зубы, обливается потом. Иногда садится на пол, а кисть выкатывается из пальцев. Бинты в свежей крови Джим складывает вечером в тазик. Дженни заберёт потом на стирку.
Обезболивающего нет, и единственное, что Джим может – промывать раны, накладывать чистые повязки и давать Арсению антибиотики. Они нужны и людям с ожогами, внизу, поэтому даёт очень мало.
Кроме того, есть приступы. Когда художнику не даётся образ. Арсений крючит пальцы, и без того искалеченные, запрокидывает голову. Разбрасывает мел и уголь, уложенные в обёрточной бумаге на стуле. То, что пытается нарисовать, как понял Джим, не помещается даже в разум Химеры.
В такие минуты Кукловод тоже перестаёт рисовать, садится рядом и пережидает: взгляд неподвижный, руки сложены на коленях.
Иногда приступы длятся по часу. Если не проходит и после, Химера начинает кидать в стену всё, что попадается под руку. Неведомая сила раздирает его изнутри и швыряет по всей комнате, но он нигде не в силах найти покоя.
После приступа он валится на матрас и надолго замирает, потом тянет к себе кого-то из них. Джим понимает эту зависимость как попытку ухватиться хоть за что-то материальное и не сойти с ума.
Или вскакивает среди ночи, включает софит и принимается черкать что-то на первых попавшихся бумажках.
А отдыхая после семи-восьми часов рисования, он лежит на полу и смотрит в потолок. Странная привычка, которой не было раньше – вытягивать руки и подолгу смотреть на них. Через него можно переступить в этот момент – не заметит.
Арсений фотографирует Джима в утренние часы приёма. За книгой или чаем. В ванной.
Иногда подходит, берёт его руку и прикладывается ухом к запястью.
Старается касаться постоянно: рук, плеч, коленей, пальцев (пальцы ещё и целует), волос. Заправляет выбившиеся пряди.
Он фотографирует Кукловода. По-другому. За рисованием, в библиотеке, если они сидят у камина, заляпанного краской. Даже из ванны принёс фотографию – моющегося. Как Кукловод пробует и изучает всё, что вокруг, так Перо фотографирует его за изучением.
Арсений сказал не называть себя Пером. Учил Джима произносить свою фамилию, после чего долго стоял у окна.
Один раз Джим вытащил его во внутренний двор.
Они долго бродили по сырым дорожкам – от дерева к дереву. Арсений трогал мох на статуе.
Потом они сидели на лавочке.
– Она меня сжирает. Картина, – он махнул рукой в сторону открытых окон верхней залы. Отсюда за ними был виден кусочек потолка. Арсений помолчал и добавил: – на всю жизнь возненавижу зеркала. Знаешь, чем это искусство отвратительно?
Джим отрицательно качнул головой, внимательно на него глядя.
Перо откинулся на спинку лавочки, а руки точно болят неловко уложил на коленях.
– Рисуешь не ты, а… тобой. Я не рвусь быть инструментом в руках высших сил, для этого хватает пророков и героев книжек. Но меня никто не спрашивает. В первую очередь – я себя не спрашиваю. То, что на стене, существует вопреки логике, здравому рассудку и желанию жить.
Он замолчал и стал смотреть, как вода бьёт из центральной розетки в фонтане.
– Ты стал инструментом, потерял возможность выбора…
Джим подошёл к нему, положив руки на его плечи. Здоровые, без единого шрама руки.
– Да, я вижу, что ты горишь. И ты сгоришь.
– По крайней мере… – Он не договорил, нахмурился и стал смотреть куда-то вбок, напряжённо, внимательно. – Джим, сухаря нет? Там воробьи… – указал в сторону дуба.
– Я не ношу с собой сухари.
Воробьи улетели некормленые. А к теме они больше не возвращались.
Ночью в окна начинают залетать комары. Приходится закрывать.
Они спят втроём на широком матрасе (притащен из спальни).
Ложась спать, Кукловод обычно тянет Перо к себе (хотя один раз подтащил Джима, ненадолго). Они могут долго лежать рядом, даже в обнимку, но Арсений потом перекатывается.
Иногда во сне он прижимается к Джиму, горячий, хрипло дышащий, и утыкается носом ему в плечо. Он горит весь, даже ладони сквозь бинты и пальцы. Ему снятся кошмары, заставляют сбивать одеяло и сшибать за пределы матраса подушку. Тыкаться в складку простыни, сжимать пододеяльник искалеченными руками. Иногда во время кошмаров Джим прижимает его к себе в слепой попытке помочь, но не знает, насколько это действенно.