Утро начинается с того, что Арсений открывает окно.
Они отмыли кухню и гостиную.
Принесли туда ламп, свечей, к камину – дров.
Каждый боялся оставаться без света.
В камине трещал огонь. Не для уюта, Дженни теперь знала.
На кухне кипели кастрюли и пахло куриным супом. Они резали в бульон больше зелени и овощей, а за завтраком всем надо было раздать витамины и таблетки. В холодильнике, мерно гудевшем, в морозилке, завёрнутые в целлофан, ещё несколько дней назад лежали отрезанные пальцы Мэтта. Их принёс Форс, сказал, пригодятся для подделывания улик. Отпечатки-то с них не стёрлись. В ночь, когда он, Джек и Энди исчезли, пальцы из морозилки тоже пропали.
Теперь Форс стал новым Кукловодом. Дверь в кабинет осталась закрыта. Не было испытаний, приказаний, у него можно было просить нужные вещи и еду, Дженни приходила со списками в кинотеатр и зачитывала перед камерами, а через день-два коробки появлялись у дверей кабинета. Но за голосом Райана, спокойным и равнодушным, ей чудился холодный Кукловода, хриплый, срывающийся на визг – Стабле и издевательски-ласковый – Трикстера. Она вздрагивала всякий раз, когда Форс информировал, что из списка заказать не сможет, а что будет скоро, и отключался.
В первый день своего кукловодчества он собрал их в кинотеатре и один раз объяснил через динамики, почему снова запер дом. По его словам, если бы сейчас кто-то вышел, то все усилия Пера по снятию проклятия оказались бы потрачены впустую. Кроме того, любой, покинувший дом при неснятом проклятии, вернётся сюда после смерти и застрянет призраком.
С тех пор они жили при третьем Кукловоде. Или четвёртом, если считать краткий срок, пока в логове была Алиса.
Дженни чудилась кровь на стенах, особенно в сумерках. И на полу. В гостиной убили мистера Фолла и Сэма. Два выстрела. Была ли Алиса Зеркалом, когда сделала это?
Райан защищал Алису, когда закрыл кабинет и логово. Так было нужно, чтобы не сработало проклятие.
Дженни Алису ненавидела. Если бы не она, у Джона и у самой Дженни могло быть нормальное детство. Он бы не стал Кукловодом. Она не оказалась бы взаперти в своём же доме с матерью в роли доброго тюремщика. Сколько умерших...
Каждое утро, приводя себя в порядок у зеркала в ванной, она расплетала заплетённую на ночь, чтоб волосы не путались, косу (светлые пряди в тусклом свете казались седыми лохмами ведьмы) и повторяла, глядя в глаза своему отражению:
– Я не должна ненавидеть Алису. Я не должна её ненавидеть. Она не виновата в том, что творило Зеркало. Я не должна её ненавидеть так же, как Джона.
Не получалось.
В особняке стояла тишина. Люди старались ходить по двое.
Во дворе сладко, нежно пахло цветущим шиповником, жёлтыми ирисами, а поутру свежо, росой – так благоухало лето. Под травой и землёй в ямах гнили трупы.
Выжившие по вечерам сбивались в гостиную пить чай и греться – в доме даже в жару было промозгло.
Спали под чистыми одеялами, на просушенных матрасах – просушили на солнце, – а на деле боялись закрывать глаза. И на каждый шорох внутри всё сжималось, и чудилось, что в комнату, освещённую блёкло ночниками и догорающими углями из камина, входит Мэтт. Она слышала его мерзкий хрипловатый голос спите, птички? видела протянувшуюся руку. Что в ней, в этой руке?
Джим будил её, давал воды, потом прижимал к себе. Он сильно мёрз перед рассветом, накидывал на них второе одеяло. Так получалось согреться и уснуть.
Никто не спал спокойно.
Утром никто не упоминал об этом. Криках, кошмарах, метаниях под одеялом. Промокшие от пота простыни вывешивали на улицу, на верёвки: свежий сквозняк из-за двойных ворот и солнце просушивали их быстро.
Время к обеду. Дженни собирает поднос: три тарелки с налитым в них супом, три кружки, немного хлеба в плетёнке, ложки, полотенце, небольшой чайник, тарелочка с распаренными сухофруктами. Берёт аккуратно и несёт наверх. Идёт чуть боком, поглядывая себе под ноги, на ступени, чтобы не споткнуться.
Джим принимает у неё поднос.
Навстречу с ним – густой запах масляной краски. Он добровольно ушёл во тьму, куда канул Джон, а за ним – Арсень.
Они молчат, все трое.
Арсень не улыбается. Он обычно стоит у окна. В перебинтованных руках – кисти. Он смотрит сквозь, а Дженни старается не смотреть на стену. На себя.
Но ещё страшнее взглянуть в зеркала напротив. Нигде, нигде нет покоя; тут рисунки, там – их отражения. И запертые между ними, как в клетке, дорогие ей люди.
А она что? Может приносить еду и спрашивать, не нужно ли им ещё чего. Джим благодарит, Арсень изображает себя-улыбающегося (так можно было бы показывать фильм с собой прошлым, при этом стоя рядом с экраном, он улыбался и отстранялся от себя, который улыбался), а Джон… Кукловод вообще не обращал на неё внимания.
И виной этой тьме...
Дженни обрывает эту мысль, давит её, душит, но она как гидра, отращивает ещё больше голов на месте отрубленных.
Так идёт июнь. Ночи скоро станут прибавлять в длине, на минуту, две, но Дженни думает, что же будет, если они останутся тут до декабря, и тьма будет глотать дом на долгих шестнадцать часов по ночам.
– Разве тут темно?
Эрика посмотрела на него, склонив голову к плечу. В руках призрака был блокнот.
Арсений скрестил ноги. Он сидел на коврике. Не помнил, спит или нет. В окно заглядывала луна. Неполная, с одного края огрызок. Когда он вытягивал руки под её падающий свет, на коже становилась видна вязь татуировок.
– Аластриона с Алисой?
– Поёт ей колыбельные, – кивнула Эрика и зашуршала призрачным карандашом. Арсений готов был поклясться, что очередной пошлый рисунок уже на подходе. – Но живые призраков не слышат, а призракам не услышать живых. Леонард мог...
– Почему ты не приняла предложение Тени? Помнишь, за тобой такой дядька таскался. Как призрак, только серый с багровым. Уговаривал взять его к себе…
Эрика часто-часто закивала. Огромные глаза уставились в упор.
– Он не дал бы мне рисовать, что я хочу. Он говорил: рисуй Кукловода, рисуй Кукловода. Я не могла рисовать его. Я его не видела. Тень говорил о каком-то Чарли, которому дал сначала простое задание – нарисовать Исами…
В ответ на это имя нутро скрутило знакомым горячим спазмом.
Во рту появился привкус миндальной горечи. Арсению начало казаться, что он за каким-то лядом наглотался туши для каллиграфии, и его вот-вот ей вырвет.
– ...Он сломался, не смог, – продолжала Эрика. – И что я не такая, мне даже заданий давать не надо, я смогу нарисовать Кукловода. А ещё он ходил за тобой. Я хотела нарисовать вас вместе. Но он ускользал. Не могу рисовать то, чего не вижу. С тобой нельзя рисовать рядом Тень, потому что ты живой.
– Был.
Арсений понимал, что это она о внутреннем зрении. Как он не мог увидеть внутри себя финальную картину, пока не стал Химерой.
– Ты не прав, – она поднялась. Тёмные глаза смотрели в пустоту. До него вдруг дошло, что она такая же слепая, как и другие призраки. – Тут совсем не темно. Большая светлая комната.
– Покажи альбом, – попросил Арсений тихо.
Девушка развернула к нему страницу.
Она была пуста. Как и весь альбом, можно не смотреть.
– Красиво, правда?
– Да. – Он ощутил, как губы растягивает отчаянная усмешка. – У тебя талант.
Эрика кивнула и исчезла.
Арсений поднялся с пола.
Надо включать софит и работать. Он видел, как тяжело Дженни – когда она заходила в обед; Зеркало стало её частью, но мучило по-прежнему. Солнцу нельзя было гаснуть. И Джима-подпольщика тогда… Пусть уж возвращается скорее в свой «дом» и начинает выдавать пространные монологи о еде. И пусть валят оба подальше отсюда. Жить.
Рука потянулась к банке с кистями.
Райан краем глаза заметил движение на боковом мониторе. Если на центральном он отслеживал состояние Пера, то на правом всегда была передача с камеры в кинотеатре, это на случай, если придёт Джейн со списком необходимого. Бунты среди выживших ему были не нужны, значит, их потребности следовало удовлетворять быстро и без проволочек.