Он повернул кресло к боковому монитору. Джейн остановилась как раз напротив камеры. Теперь она носила джинсы и футболки для удобства. Волосы собирала в хвост. Сначала Райан принял её за одну из покойниц-марионеток. С ней зачем-то пришла Натали.
– Еда у нас ещё есть, – начала Уоллис. Она перебирала пальцами браслет на запястье левой руки. Деревянные бусины. Его носила Тигрица. – Просьба другая. Нужны поминальные свечи. Тонкие, восковые. Теперь мы уже достаточно оправились, чтобы устроить вечер памяти погибших.
Правильно, Перо же её дорисовал. И её Зеркало
Потянуло опять на добрые дела
Вперёд вышла Натали.
– А у меня другое, – нагло прищурилась в камеру. – Там на плане дома, вроде, гараж какой-то. Если не доверяешь, так там в обход заслонов путь открыть можно, я прикидывала. Пусти, а, Форс, скотиной совсем уж не будь. Руки занятия требуют.
Райан думает пару секунд. Лучше занятые люди, чем шатающиеся без дела. Без дела они думать начинают. А так как думают большинство людей не тем местом, каким от природы полагается...
Включает микрофон.
– Путь открою к вечеру. Уоллис, кроме свечей что-то ещё надо?
Она оживляется.
– Лент! Цветных ленточек можно? Скоро праздник, летнее солнцестояние...
– Будет. Всё?
Она кивает и благодарит.
Перо точно закончил с рисунком.
В этот раз Арсений зарисовывал Лайзу на кухне. Рыжая под присмотром Зака мирно сидела на полу, на расстеленном коврике, и собирала паззлы. Вытащили ей, кажется, все, какие были, и вот рыжая их складывает. Получается плохо. Кусок от спальни пошёл в кухню, дополнив неизвестно как оказавшиеся там куски библиотеки и детской, а половина прихожей соединилась загадочным образом с подвалом.
Арсений рисует её такую. А через багровое марево видит её Зеркало: хищная, гибкая, как огненная змея, по-змеиному же улыбающаяся с буйным ветром в змеиных кудрях откуда это; она знает, чего хочет от жизни, в отличие от хозяйки. Эта тень только в воображении, в реальности её нет.
Кто внушил тебе, что быть собой плохо
Заставил бояться себя и своих желаний
Вздрагивает: в фокус внимания попадают руки Джима. Он осматривает рыжую. Она беспокоится, но Зак гладит её по руке и говорит, что бояться нечего; и Лайза покорно обмякает под изучающими прикосновениями Джима.
– Она иногда сама ранится, то скрепку найдёт и об неё, то пальцы ножкой стула придавит, – с беспокойством говорит Оливия. Она шьёт за столом, зашивает чьи-то джинсы, рядом горка носков и футболок.
– Не уследишь, – кивает Зак, закладывая пальцем книжку.
Их голоса и движения неохотно втекают в замедленный мир, окрашенный сепией, в котором Арсению полагается видеть только рыжую: её он рисует. Приходится отложить карандаш и дать Джиму закончить осмотр.
– Жалко её. – Оливия перекусывает нитку. Смотрит на сосредоточенно соединяющую паззлы Лайзу. – А ничего, что она паззлы собирает? Целыми днями ведь.
Джим кивает:
– Думаю, так она пытается собрать цельную картинку, для неё важно сделать разрозненное целым. Значит, ищет выход наружу из деформированного пространства, порождённого её же сознанием. Или так у неё преломляется воспоминание о Пере и Свободе. Мне не хватает данных для более конкретного вывода.
На этих словах тихие шаги из коридора переходят в открывающуюся дверь и её скрип, но ещё до того, как они трансформировались в образ Дженни, Арсений опустил голову. Её больше нет тут. Она на картине; и лучше не видеть.
Лайза оживляется.
– Дженни, это сад? Сад?
Арсений видит краем глаза, как она указывает пальцем на собранную картинку зимнего сада с жуткими вкраплениями гостиной.
– Сад?
– Да, сад. Правильно. В нём растут растения и цветы. Мы с тобой ходим их поливать, помнишь?
Арсений сгорбился над листом бумаги с набросками рыжей и её Зеркала.
Шаги – к нему.
Он поднял голову. Дженни рядом, её образ, лёгкий и почти реальный. Арсений сначала ощутил запах, от неё напахнуло уличной дождевой прохладой. Потом увидел: в её руках были ирисы, хранящие невесомый и нежный аромат, светло-лимонные как описать их запах ирисы пахнут бледно-жёлтой зарёй июня, июньским ветром перед рассветом росистым утром это не сладкий запах а предчувствие запаха, это можно нарисовать а среди них – тёмным, сыроватым тоном, зелёные – срезанные дубовые ветки, мокрые, и ветки боярышника (шипы).
– Завтра Ман Саури, летнее солнцестояние, – Дженни отложила свой букет на стол, рассыпав запах по кухне. Она улыбалась. Волосы слегка намокли, дождевые крапины были и на чистом зелёном платье. На улице моросило, наверное. Арсению мучительно и тоскливо было знать, что её не существует, такой живой, в облаке светлых цветов. – А встречать его надо сегодня, в сумерках, хорошим ужином. Джим, пирог фруктовый уже можно сделать?
Он что-то ответил и спросил сам; Арсений качнул головой, провожая взглядом выцветающую реальность. На миг запахи его почти обманули; но, верно, это кто-то раскрыл окно. Солнца нет, только запах дождя и цветов.
– Ман Саури, – повторила Дженни с удовольствием. Скрутила мокрые волосы, уложив на плечо. – Кельтский праздник самого длинного дня в году. В этот день собирали целебные травы, считалось, они обладают наибольшей силой. Радовались солнцу… Но ещё и грустили, потому что после этого дня солнце шло на убыль, уходя от людей во тьму. Радость и печаль, вот так. Но мы уже достаточно грустили. Почему бы не встретить праздник? Останьтесь сегодня с нами. Мы хотим ещё помянуть тех, кто погиб... за это время. Я у Райана свечки заказала, уже пришли.
Арсений сжимает пальцами собственное горло и отворачивается. Больно дышать.
– Нет, Дженни, – твёрдый голос Джима. Его рука касается плеча. – Мы не придём.
Джек попросил помочь отпустить призраков. В праздничную ночь, по кельтским верованиям, границы между миром живых и мёртвых стирались.
Они как воры пробрались на чердак с двумя поминальными свечами, чашей и пучками омелы.
Арсений созвал призраков со всего дома, потом они с крысом, прикрывая ладонями огоньки свечек, вели души за собой к озеру.
Дом молчал. Арсений слышал тихий шорох, с какими умирали камни его стен; или это дышал Дух Дома, раненый и истекающий кровью зверь, или шуршал осыпающийся иней. Он колол веки, оседая на ресницах.
У озера они подняли свечи высоко над головами и шагнули в воду. Чёрная вода тяжестью потянула ко дну, а когда ноги потеряли опору, Арсений схватил крыса за руку. Они ухнули в чёрную глубину; души, влекомые светом негаснущих свечей, посыпались следом, обращаясь в сверкающие сферы. Они падали сквозь тьму, похожие на звёзды, Видящий понял, что означал тот сон, со звёздами, которые надо было собирать по дому; серый свет, разлитый над поверхностью озера, стихал. Когда над головой сводом собора сомкнулась тьма, Арсений выпустил свечу. Джек сделал то же со своей. Сияющие сферы-души падали мимо них, как диковинный звездопад, в прозрачной черноте шуршали обрывки из мыслей и благодарность неведомой силе, отпустившей их на покой.
Наконец, все они исчезли; огоньки свечей погасли во тьме.
Не стало ни верха, ни низа, ни времени, ни желаний.
Видящий не помнил, что заставило их вернуться обратно.
– Силу проклятия ты заключил в стену, – шелестела Дева на ухо, – но проклятая кровь в моей дочери и сыне Воина – как семена во влажной весенней земле. Если они не продолжатся в детях, придут другие, другие станут нести огонь и смерть. Живые называют это линией крови, но родство – это дерево с тысячью ветвей. В ком, в ком? Не угадаешь. Проклятие свершится в ином месте и времени, через других, несущих проклятую кровь...
Арсений смотрел на Аластриону в отражении зеркала. С подбородка капала вода. Основания ладоней, упёртые в раковину для опоры, мёрзли.
– Чего тебе от меня надо? Я могу только рисовать.
– Скажи им... Одна проклятая кровь на другую... Пусть простят друг друга, пусть кровь станет единой. Тогда, слившись в одном человеке, линии прервутся, как пересыхают связанные стебли травы...
Арсений повернулся к ней. Дева слегка отступила.
– Так ты с самого начала знала, что будет. Вообще всё, и про временные скачки, и что хвостатый не спасёт Исами, и что она собой... Даже не Леонард, а ты...