Он опустил руки. С кончиков пальцев капала вода.
– Когда проклятие окажется снятым?
– Когда в мире забьётся новое сердце, – прошелестело в ответ. – Оно прекратит бытие проклятия. Всё вернётся в исходному.
Арсений на миг представил, как на её горле сжимается стальной ошейник, тяжелее, чем был у Джима. Дева тревожно замерцала, отступая к стене.
– Алисе скажешь сама. Пусть Джек даст ей варево из омелы, так она тебя услышит.
Алиса сидела на полу, обхватив колени. Среди этих людей, которым нет до неё дела. Она смотрела в зеркало. Тень мучила её всю жизнь, и избавления от неё нет. Элис вечно будет насмехаться, вечно кружить в танце позади. Дёргать за нити их общее тело.
Оборачиваться через плечо бесполезно, в стекле то же самое, что в реальности. Да и смотреть на неё нет смысла.
Поэтому Алиса смотрит себе же в глаза и видит свой затравленный взгляд. Волосы неряшливо обрамляют лицо. Осунулась. Платье выцвело и порвалось. На руках порезы. Багровые росчерки на бледной коже.
Арсений ещё раз мазнул кисточкой по запястью – алая краска – и отошёл на десять шагов.
В мутно-жёлтом свете софита скалилась Элис. Не хотелось на неё смотреть.
Шатаясь, он выключил свет и прошёл к дальнему открытому окну. Там стояла бутылка с водой.
Не хочу никого из вас видеть. Осточертели, бляди
Арсений усмехнулся. Глотнул воды и посмотрел на крышу. Перед рассветом в окно тянуло ощутимо прохладой и каменной сыростью от стен. Ночная темнота начала выцветать; в её чернила щедро плеснули водой, до бледно-серого.
Внизу стрекотали ночные насекомые; где-то в тёмных ветвях засвистела проснувшаяся птица.
Остался Кукловод.
И Джим.
Пальцы легли на холодную раму, оставляя на ней отпечатки краски, повели вниз.
Со стороны матраса зашуршала одеяло.
Шлёпанье босых ног по деревянному полу.
– Воды… – сонно бормочет Джим, протягивая руку за бутылкой. Арсений отдаёт, чтобы не искал. Оказывается, и он бывает сонный как зомбь.
Джим глотает воду и ёжится на предрассветном холоде.
– Окно закрыть? – Арсений говорит вполголоса, чтобы не разбудить ещё и Кукловода.
Джим мотает головой.
– Нет. Бодрит.
Плескает чуть воды себе на ладонь, и, горстью – по глазам. Уже потом, адекватнее:
– Ты спал?
– Я закончил с Алисой.
Он делает странное движение рукой, бутылка едва не падет на пол, и Джим ставит её на подоконник. Понял. Арсений видит его взгляд. Между ними пустота набита серой мутноватой ватой сумерек. Но всё равно заметно, что он пытается с собой справиться.
– Хочу провести с тобой последний день, – рука привычно шарит пачку в кармане джинсов и зажигалку – на подоконнике. Язычок огня, появившийся по щелчку, дрожит от сквозняка. Палец захлопывает крышку, и вместо яркого огонька теперь тлеет только точка сигареты. Тянет дым через серую вату.
Вяжуще-горький привкус табака в носоглотке всегда помогал собраться с мыслями.
Может, я могу остановить время
Не хочу дневной свет
Так ле… лучше. Лучше.
– Мне кажется, я не справлюсь.
Джим вглядывается в его лицо.
– Это же всё? Мы уже не увидимся?
Арсений кивает.
Три судорожных затяжки иссушают короткую жизнь сигареты, и она оказывается ткнута в блюдце с другими окурками.
Руки дрожат. Хорошо, что темно.
– Одевайся и жди за дверью. Я за тобой через пять минут, только… предупрежу.
Не было комнат, которые остались бы нетронуты тлением. Только двор, в нём нет багровых жил (они исчезали, но были ещё видны). Прохладная зелень кустов и деревьев, шелест дубовой листвы в шуршании капель, терпкий, свежий запах влажной коры и прозрачный травяной.
Арсений затащил его сюда, под сумерки дубовой кроны. Обнял порывисто, дрожащего от холода, прижал к себе ближе. Их осыпало каплями дождя с потревоженных листьев, теперь мягкие (носом ткнуться) волосы Джима, рубашка, всё мокрое. Ощупать его всего. Успеть. Коснуться губами щеки, скулы, уголка губ, уха и за ухом. Запястье сжав своими (корявые, бледные, в краске) пальцами, к щеке и следом выцеловывать, каждый палец от ногтя до костяшки, складку кожи между большим и остальными, выступающие жилки на тыльной стороне ладони.
Все мало, пока он не стал образом на стене, краской. Запаха мало, бинтов, мяты и перекиси, вбирая его, слепо тыкаться носом в складки воротника, в волосы и втягивать жадно; мало запаха, мало тонких черт лица и изящных – запястья, кисти и пальцев; мало голоса, позвавшего его тихо по имени, мало прикосновений, продрогший, озябшей кожи, дрожи его под руками, мало прижимать к себе, утыкаться в плечо мало. И его ответных – скользнувших по спине ладоней, сжавшихся пальцев. Ресниц, очертивших закрытые веки, резких и тёмных линий чуть сошедшихся к переносице бровей, дрогнувших губ. Шума вдохов-выдохов. Сетки мелких водяных капель в волосах, шнурка, которым перевязан хвост, холодной ткани рубашки и шершавой – джинсов.
А ведь я к тебе не вернусь
После картины некому будет возвращаться. И нечему. Но лучше тебе об этом узнать в сорок, чем сейчас
Когда от меня отвыкнешь
– Чёртов этот... – вырывается тихий смех, отчаянный, перебивается своим сумасшедшим шёпотом, ладонями обхватить его лицо, вглядеться в тёмные глаза, – ремень сумки. Сползает. С плеча вот... Люблю тебя. С ума схожу. Не знаю... как рисовать, убить для себя... ни одна краска не сможет так... как в жизни.
У Джима – только губы в бледную полоску сжимаются. Он кладёт свои прохладные ладони на его, сжимает.
– Когда мы сможем увидеться? – Говорит через силу. Глаза эти невозможные, тёмные, глубокие и жадные. – Через десять лет? Всё?
– А... да, сейчас...
Нашарить в сумке мятую тетрадь. Сунуть её Джиму.
– Её ты вёл, вот... – начать пояснять, путаясь в словах, – ты сам для себя расписал в подробностях. Переписал с тетрадки, которую сохранил... Я добавлял только, самое нужное. В подробностях о первых годах моей жизни в Лондоне. Вплоть до некоторых названий и имён – бары, клубы, клиенты, адреса работы и случайных... знакомых, здания, где сходился с группой по паркуру, танцевальная студия, адрес дома, где с Эмили... Адрес квартиры, где встречался с клиентами на свою задницу. Квартира, где я жил с Аланом... Адрес Софи. Отдельно красным... посмотришь тут. Адреса-даты с указанием точного, до минуты, времени, ты сам писал: где и когда меня можно просто встретить, а я буду... настолько пьяный, что не запомню лица подошедшего незнакомца. Знаю, что мало.
– Мало.
Джим почти шепчет это, обнимая его, вжимаясь лбом в основание шеи. Он вдыхает запах, запоминает его. Арсений для него на долгие годы останется воспоминанием тяжёлого запаха масла и пота.
Тетрадку его чуткие пальцы вынимают из руки Арсения – хватка слегка разжимается, – вкладывают в извечную сумку через плечо.
– Каково это – жить без тебя? Я не помню.
– Я не знаю... – Закрыть глаза. Зажмуриться. Воздуха не хватает катастрофически. Рассмеяться едва слышно. Нервно. Щекой – по его волосам. – Я без себя ещё не жил. Джеймс... Файрвуд.
– Если я верно улавливаю принцип твоей картины, скоро будешь.
Джим трётся о него щекой – жест странный, для него не характерный. Касается губами кожи шеи, под челюстью. Щекочет мокрыми прядями.
– Я хочу тебя слушать. Говорить с тобой. Целовать тебя. Чёрт возьми, не так уж много.
– Ага, а весь мир вокруг думает, что мы заплатили до сих пор недостаточно.
– Ждать тебя десять лет. Проклятые десять лет, пока ты суёшь свою лохматую голову в самые опасные дыры. Да. И... – Негромкое хмыканье, – как бонус, дурить голову Райану. Крестиком мне начать вышивать, что ли.
Арсений обнимает его крепче, хмыкает. Начал согреваться, уже не дрожит.
– Попробуй. В конце концов, в твоей квартире я не был, вдруг там всё крестиком вышито.
– Ладно, хватит страдать. – Джим выбирается из объятий, берёт его за руку и тянет за собой. – Успеется. У меня десять лет страдашек впереди, а день с тобой – последний.