Появление фрейлейн Петрашевой перебило его на полуслове. Ее лицо еще сохраняло неподвижность.
– Как он вам показался? – спросила она с вымученной усмешкой.
– Великолепный генерал, – неуважительно отозвался Гиршфогель.
– Однако именно под его опекой я почувствовала себя болгаркой…
Он навестил меня через несколько дней после смерти отца и рассказал о его подвигах… Я тогда очень плохо понимала болгарский, и он говорил со мной по-французски. Но я почувствовала гордость от того, что мой отец болгарин. Странное чувство! До тех пор я не чувствовала себя болгаркой, хотя мои французские кузены, когда хотели упрекнуть меня за что-либо, называли меня «la bulgare».
Она задумалась. Бенц уже заметил, что частые паузы свойственны ее речи. Она говорила быстро, с воодушевлением, но вдруг умолкала, словно пораженная какой-то внезапной мыслью.
– Вы рассказывали нам о гробницах султанов, – деликатно напомнил Бенц.
Чуть улыбнувшись, она с легкой укоризной поглядела на него.
– Я совсем забылась!.. Но вы знаете, им я рассказывала об этом уже не раз… – и она указала на Андерсона и Гиршфогеля.
– И всегда с неповторимым чувством романтического! – восторженно воскликнул Андерсон.
Она с ласковой признательностью взглянула на него, сверкнув черными глазами.
– Романтического… Но оно присуще и вам! Уверяю вас, – обратилась она к Бенцу, – этот человек – поэт. Он находит романтику даже в моей жизни. Такие люди, как он, одухотворяют все вокруг. Добрый друг для девушки с моей участью.
VI
Андерсон и Гиршфогель усаживались всегда за одним и тем же угловым, укрытым от нескромных взглядов столиком, где впервые ужинали с Бенцем. Бенц разделял их компанию, но ощущение натянутости в отношениях не оставляло его; все чаще ему казалось, что он жертва какого-то заговора. За их неизменной вежливостью, довольными взглядами, любезными улыбками (даже Гиршфогель, иногда улыбался), сердечными рукопожатиями, изящными манерами салонных завсегдатаев таился какой-то умысел. Когда вся страна была поглощена войной, странно было видеть офицеров, которые не интересовались событиями на фронтах, а всецело углубились в какие-то дела, связанные с неизвестными ему поступками фрейлейн Петрашевой. Бенцу оставалось лишь выжидать и надеяться на время.
Они не читали сводок ставки и бровью не повели, когда однажды вечером Бенц сказал им, что получена телеграмма о гибели Эшвеге. Гиршфогель вскользь заметил, что фрейлейн Петрашева как-то видела его, словно этот факт имел в их глазах большее значение, чем смерть прославленного аса.
– Она была знакома с Эшвеге? – спросил Бенц.
– Нет, – сказал Андерсон. – Видела его издалека. Кто-то показал ей его. Если не ошибаюсь, на каком-то параде… Хрупкий, белокурый и изнеженный Эшвеге не походил на героя. И даже орденов не носил. Вот и все. Никому не известный Рейхерт поразил ее куда больше.
Андерсон переглянулся с Гиршфогелем, и Бенц лишний раз убедился в существовании какой-то тайны, связывающей их. Гиршфогель сразу напустил на себя непроницаемый вид и сказал с сожалением:
– Я никогда его не видел.
– Она нашла в Рейхерте противоположное тому, что ее окружало.
– И она любила его? – спросил Бенц со смутным предчувствием.
Вопрос не удивил Андерсона; он испытующе поглядел на Бенца, лицо которого выражало безразличный интерес. Постепенно Бенц перенимал искусство, с которым его сотрапезники выражали или скрывали свои чувства.
– Не знаю, – ответил Андерсон. – Рейхерт выглядел грубым, неразборчивым в средствах и жестоким, но в сущности был чувствительным и безвольным. Женщины любили его за то, что он вел себя с ними вызывающе. Скорее всего, он просто ошеломил ее… Она оказалась в таком состоянии, что… Я воспользуюсь ее выражением: она употребила французское слово «rut» и назвала себя животным. Должен сказать, что до встречи с Рейхертом она жила как монахиня. Я ничуть не преувеличиваю. Она посещала только родственников, а по вечерам прогуливалась с гувернанткой. Клаудиус, ее брат и я были единственными мужчинами, которых она видела.
– Ей тогда было шестнадцать лет, – пояснил Гиршфогель, сверкнув глазами.
– Она была тоненькой, анемичной и болезненной, с синими кругами под глазами – эфирное создание. Здороваясь с ней, вы не чувствовали прикосновения ее руки.
– Кто не чувствовал? – спросил Гиршфогель, словно нарушая на миг правила игры.
– Я, – сказал Андерсон, – по иногда и Клаудиус, который забивал ее бедную голову своими теориями о роли аристократии. Она многое понимала и по-своему оценивала. И все же я не могу представить себе человека, более обманутого своими иллюзиями, нежели Клаудиус.
– Она славно отомстила ему! – заметил Гиршфогель.
– Бессознательно. Можете представить себе, какое впечатление произвел на нее угрюмый и нелюдимый Рейхерт! Она уже вращалась в свете, но не умела разбираться в людях. Встреча произошла на каком-то благотворительном бале. Изо всех присутствовавших летчиков Рейхерт был наименее знаменитым. Кто-то из подруг показал ей на него. Фрейлейн Петрашева благоволила окинуть его взглядом, и я бы не сказал, что свысока. Рейхерт без малейшего подобострастия, даже с несколько скучающим видом разговаривал с молодой, красивой высокопоставленной дамой. Фрейлейн Петрашева с корзинкой в руках с серьезным видом продавала розы. Но увидев, что он уже разговаривает с Клаудиусом, подошла к ним. Клаудиусу ничего не оставалось, как познакомить их, несмотря на скверные предчувствия. Рейхерт спросил, не обладают ли ее розы волшебным свойством оберегать летчиков от гибели. Клаудиус выразил сомнение, сказав, что цветочница – наполовину союзник, наполовину враг. Рейхерт все же взял одну розу и заявил, что проверит ее свойства в полете через два дня. Они обменялись удивленными взглядами. Я думаю, что Рейхерт не сразу принялся ухаживать за ней. Через неделю его портрет был напечатан в газете в рубрике «Я знаю все». Следовало описание воздушного боя, в котором он отличился. Его наградили орденом. Собственно, с тех пор я стал очевидцем дальнейших событий. Рейхерт проводил все свои отпуска в Софии. Мне кажется, что изо всех его амурных приключений последнее было самым возвышенным. Я не претендую на особую осведомленность, но достоверно знаю, что он хотел жениться на фрейлейн Петрашевой. Он происходил из старинной дворянской семьи. Клаудиус с уважением отзывался о нем. Но Рейхерт был страстный картежник. Только покер и алкоголь отгоняли от него кошмарный призрак объятого пламенем аэроплана. В самом деле, я не представляю себе более страшной смерти. Однажды вечером мы вместе с ним шли от Петрашевых. Он был слегка навеселе. Когда мы прощались, я спросил, почему он пожелал стать летчиком. «Из тщеславия, – с горечью ответил он. – В Карлсруэ я был свидетелем пылких оваций, которыми толпа приветствовала Рихтгофена. Я решил стать таким, как он». Таким, как Рихтгофен! Я думаю, что вскоре он предпочел бы валяться в грязи в окопах. Но летчикам хорошо платят, а женщины окружают их ореолом величия. Суеверие сделало его мрачным, а бедность – надменным. Он свысока глядел на всех, жестоко оскорблял болгарских летчиков. Но все были единодушны, что в храбрости ему не откажешь. Храбрился он из самолюбия, и это стоило ему больших усилий. Я говорил вам, что читал его письма фрейлейн Петрашевой. В них проглядывает ужас, который он испытывал при каждой встрече с неприятелем, при первых выстрелах пулемета. Затем, судя по его словам, он впадал в транс и превращался в жестокого и хладнокровного убийцу. Он безжалостно убивал противника, даже когда мог пощадить его. Сбив восьмой неприятельский аэроплан, он стал страшилищем в своем секторе фронта. Его аппарат всегда стоял наготове и вылетал по первому телефонному звонку. Англичанам пришлось вызвать против него знаменитого капитана Грина. И они добились своего. Что же касается его любви, в ней по-прежнему было что-то роковое. Он появлялся с фрейлейн Петрашевой в самом изысканном обществе, устраивал свидания при любых обстоятельствах. Рейхерт был лишь на три года старше ее. Фрейлейн Петрашева уверяла, что испытывала к нему лишь физическое влечение, но я не верю в это.