К тому времени в Москве развернули бурную деятельность поклонники творчества Николая Михайловича Карамзина, впоследствии объединившиеся в литературное общество "Арзамас", — писатели молодые, зубастые, острые на язык. Они в штыки приняли оду Державина, высмеяв ее старомодный стиль. Цитировали его стихи с единственной целью: показать, как не надо писать. "Русскому литературному языку нужна реформа!" — к такому выводу пришли карамзинисты, прочитав новое произведение поэта-патриарха.
Будь Державин не так стар, он бы поспорил с задиристыми "младореформаторами". Что они понимают? Пусть сами напишут хоть одно великое произведение, а потом уж поднимают свой поросячий визг.
Но силы, отданные необъятному произведению, были на исходе. Поэт чувствовал непреодолимую усталость и в глубине души понимал, что заслуженно потерпел крах. Он окончательно убедился в своем провале, когда получил письмо из Москвы от своего давнего почитателя Николая Звонарева с одной-единственной фразой: "Так писать уже нельзя!"
Да, он прав… Наступало время новой литературы, но это уже не его время. Пусть приходят другие поэты и пишут по-новому, лучше, чем он… Измученный, опустошенный, Державин перестал сочинять стихи и целый год писал только мемуары. Но и проза не принесла ему ни успеха, ни душевного удовлетворения…
Глава 16
НАСЛЕДНИК
В то утро занятия в классе профессора Кошанского начались чуть позже обычного.
Извинившись за опоздание, раскрасневшийся Николай Федорович обвел сияющими глазами своих воспитанников. Он был самым молодым преподавателем Царскосельского лицея и всегда старался оживить занятия какой-нибудь выдумкой. Лицеисты любили его за то, что он пробуждал в них стремление к творчеству. Иногда, придя на урок, профессор говорил: "А теперь, господа, будем пробовать перья…" Но на этот раз Кошанский огорошил лицеистов сюрпризом:
— Господа! Имею честь сообщить новость, которую только что узнал на педагогическом совете. Переводной экзамен по русской словесности у нас будет принимать Гавриил Романович Державин!
На миг воцарилась тишина. Потом, словно опомнившись, все заговорили разом:
— Сам Державин?!
— Разве он еще живой?
— А он нас не срежет? Боязно как-то…
Кошанский поднял руку, требуя тишины.
— Успокойтесь, друзья мои! Державин никого "резать" не собирается. Он посетит наш Лицей с единственной целью: послушать молодых поэтов. Кого, по-вашему, можно ему представить?
— Тосю Дельвига!
— Кюхлю и Олосеньку!
— И Француза! — крикнул юный князь Горчаков, по прозвищу Франт, обернувшись к сидевшему позади Александру Пушкину.
Тот вспыхнул и отмахнулся от него обкусанным гусиным пером. Пушкину не нравилось прозвище "Француз", которым его с первых же дней наградили однокашники-лицеисты. Разве он виноват, что в родительском доме с ним чаще говорили по-французски, чем по-русски?
— Не дуйся, mon amie… Французский — язык дипломатии! — спокойно промолвил Горчаков. — Но для Державина тебе непременно следует сочинить русскую оду. Причем высоким штилем!
Кошанский с сомнением покачал головой. Пушкин писал изящные, легкие стихи, но в "высоком штиле" юный поэт явно не преуспел…
Воспитанники обсуждали предстоящий экзамен. В Лицее уроки проходили оживленно. Преподаватели обходились без жесткой муштры, а ученики не позволяли себе злого озорства. Так было заведено с самого начала, с незабываемого 19 октября 1811 года, с той пламенной речи профессора философии и права Александра Петровича Куницына, которую он произнес в присутствии императорской семьи, почетных гостей и первых воспитанников: "Любовь к славе и Отечеству должны быть вашими руководителями… Но при сих высоких добродетелях сохраните ту невинность, которая блистает на лицах ваших!"
Кошанский уважал Куницына, хотя и упрекал его за чрезмерное вольтерьянство и насаждение в Лицее идей "естественного права". А Куницын с жаром доказывал, что естественное право дано человеку от рождения и никто не может его насаждать или отменять.
…Выждав паузу, Николай Федорович снова обратился к лицеистам:
— Господа, нет сомнения в том, что на экзамене свои стихи прочтет барон Дельвиг. Слог его превосходен, он первым из лицеистов напечатался в "Вестнике Европы". Далее, я бы предложил выступить Илличевскому, Кюхельбекеру… и, пожалуй, Пушкину. Надеюсь, никто не желает оспаривать мой выбор?