На фоне пороков вельмож заметнее блистали достоинства Фелицы. Ода получилась лестной, но не льстивой. Не пустое славословие, а похвалу за конкретные деяния воздавал ей поэт и делал это искренне, без всякого притворства. Не только потому, что, насмотревшись на преступления пугачевщины, стал убежденным монархистом, а потому, что видел перемены в жизни России. С приходом Екатерины стало вольготнее дышать, и он был ей за это благодарен.
В конце оды звучала хвала Фелице как напутствие на дальнейшее благодетельное царствование…
Он долго никому не показывал своего сочинения. Опасался неудовольствия вельмож и критики маститых поэтов за то, что осмелился пойти против общепринятых литературных правил. Что-то они скажут?
Однажды к нему пришел завсегдатай литературных гостиных, поэт, механик и архитектор Николай Львов. Державин решился вручить ему свою оду. Но тот, скользнув глазами по строкам, бессильно откинул кудрявую голову на спинку кресла и прошептал:
— Я к тебе за советом, Романыч…
— Что с тобой? — встревоженно спросил Державин. — На тебе лица нет!
Николай был лет на десять моложе Державина и, хотя любил похвастаться своим образованием, часто просил у него житейских советов.
— Я гибну… Ты ведь знаешь, что я люблю Машу…
Державин сразу понял, что речь идет об одной из дочерей обер-прокурора Сената Алексея Афанасьевича Дьякова. Старшая, Александра, вышла замуж за поэта Капниста, а Львов и Хемницер были влюблены в среднюю — Марию. Младшая из сестер, 11-летняя Даша, шпионила за всеми и украдкой строила глазки Державину, вызывая иронический смех его жены. Катя шутя называла ее "мармазеткой" — маленькой обезьянкой.
— Не печалься, Николай! Мария Алексеевна тоже тебя любит, а Хемницер, при всем своем таланте, тебе не соперник, сам знаешь!
Иван Хемницер, сын обрусевшего немца, был талантливым баснописцем, но в любви ему не везло: бедняга был весьма непригож собой.
— Дело не в Иване, а в отце Маши! Алексей Афанасьевич почему-то настроен против меня.
— Он тебя плохо знает!
— В том-то и дело, что уже все узнал!
— Что именно?
Львов заметно смутился.
— Должен признаться… Мы с Машей тайно обвенчались. Тянуть нельзя было: ребеночка на Святки ждем… Думали сразу отцу открыться, да все откладывали, боялись. А тут вдруг мармазетка постаралась…
— Даша?
— Ну да! Маленькая паршивка подслушала наш с Машей разговор, сразу все смекнула и бегом к папеньке! Так, мол, и так: наша Маша скоро станет мамашей! С отцом чуть удар не случился.
Державин слушал с улыбкой. История Николая показалась ему готовым сюжетом для водевиля. Однако надо было спасать друга.
— Не горюй! Все образуется. Алексей Афанасьевич — мой сослуживец и приятель. Хочешь, я поговорю с ним?
— Ох, спасибо, Гаврила Романыч! — воскликнул Львов. — Скажи ему, что я — столбовой дворянин старинного тверского рода, и состояние у меня приличное, и связи, и умом Бог не обидел!
— Скажу, скажу! Ступай уж…
Окрыленный надеждой, Львов направился было к двери, но у порога остановился.
— Ах да, забыл твою оду!
— Бог с ней, потом…
— Нет-нет, давай, почитаю на досуге. Ты, Романыч, пишешь тяжело, но в твоих стихах есть что-то настоящее, честное…
Львов был ярым приверженцем принципа Аристотеля: "Подражай природе!" В стихах Державина, несмотря на некоторые их несовершенства и тяжеловесность, он чувствовал дыхание естественной жизни, пробивающееся сквозь застарелые каноны классицизма. И всегда говорил, что в их литературном кружке Державин — самый талантливый.
Через неделю, в воскресенье, Львов снова появился у друга и кинулся ему на шею:
— Романыч! Ты — волшебник!
Решив, что тот благодарит его за успешную беседу с обер-прокурором, Державин скромно ответил:
— Пустое! Господин Дьяков — разумный человек, он сразу все понял.
— Да я не о Дьякове, а о твоей новой оде! Она бесподобна! Это прямой переворот в стихотворчестве! Я сражен!
Он упал в кресло и стал шутливо обмахиваться, словно веером, каким-то журналом. Державин молча глядел на него, не зная, что сказать. Николай вскочил и усадил его в кресло.
— Присядь, Романыч, чтоб не упасть. И полистай сие издание. Впрочем, листать не надо, начинай сразу с первой страницы.