— Ладно, зови!
Вошел гвардеец и, лихо щелкнув каблуками, громоподобно провозгласил:
— Милостивые государи, имею поручение к мурзе Державину!
На несколько мгновений воцарилось молчание. Опомнившись, Державин шагнул вперед:
— Это я… С чем пришел, братец?
— Приказано вручить пакет, ваша милость! — доложил бравый курьер, протягивая запечатанный сверток.
Рука Державина дрогнула: пакет неожиданно оказался тяжел. В тот же миг гвардеец, воскликнув: "Честь имею!" — развернулся по артикулу кругом через левое плечо и удалился строевым шагом.
Князь вытер пот со лба батистовым платком.
— Ч-что все это значит?
Державин прочел надпись на пакете:
— "Из Оренбурга, от киргизской царевны мурзе Державину".
Сердце застучало дробью: прочла! Откликнулась! Даже пошутила!
Всего лишь на миг он закрыл глаза… И словно наяву, прекрасная дама в гвардейской треуголке вновь пронеслась мимо него на белом коне, одарив лучезарной улыбкой. Видение пропало так же быстро, как и появилось. А рядом бубнил Вяземский:
— Ничего не понимаю! Что за царевна? Почему из Оренбурга? Уж не взятка ли это, святой вы наш…
Державин вскрыл пакет. Казалось, тысяча солнц разом вспыхнули и заиграли разноцветными огнями! В пакете оказалась золотая табакерка, усыпанная бриллиантами. Драгоценные камни сверкали и переливались, составляя причудливый узор.
— Боже мой, — простонал Вяземский. — Какая роскошь! А что внутри? Только осторожнее… Вот кнопочка.
Внутри табакерки находилось пятьсот золотых империалов!
— Да-а… — еле выдохнул генерал-прокурор. — Подарок с выдумкой и тонким вкусом, как и подобает императрице.
— Почему вы думаете, что это от нее?
— Ужасно трудно догадаться! Взгляните на вензель! — Князь указал на затейливую букву "Е" в бриллиантовых завитушках. — Но чем вы заслужили сию неслыханную милость? И почему ее величество называет вас мурзой?
Пришлось Державину рассказать об оде "Фелица".
— Государыня изволила пошутить со мной, — пояснил он.
— Ничего себе шуточки… А как вам удалось сочинить оду? Вы поэт?
— Кажется, сегодня я поверил в это.
Несколько мгновений генерал-прокурор молча хлопал рыжеватыми ресницами, потом, словно очнувшись, расплылся в льстивой улыбке.
— Поздравляю, Гавриил Романович, и горю желанием поскорее прочитать ваше творение! Обожаю стихи!
— Об этом я наслышан… А как с делом о подлоге?
Вяземский с жаром воскликнул:
— Выгоню подлеца! С позором! Не посмотрю, что родственник!
Присев за небольшим круглым столиком, Екатерина Алексеевна снова с удовольствием раскрыла альманах "Собеседник". В жизни она не встречала ничего подобного! И вовсе не комплименты автора так поразили ее… Слыхала она и более громкие дифирамбы в свою честь. Но те шли не от сердца и потому не трогали. Впервые поэт изобразил свою императрицу живой женщиной, прекрасной, доброй и простой, радеющей о пользе Отечества, но в чем-то слабой и обманутой своими лукавыми царедворцами. "Откуда он так хорошо знает меня и моих вельмож? Верно, Господь надоумил…" — думала Екатерина, перечитывая оду Державина и останавливая взор то на одной, то на другой строчке. Раньше она любила только прозу и мало интересовалась стихами, считая сам способ выражения мысли в рифму неестественным. Но "Фелица" растрогала ее душу. "Читаю и плачу, как дура", — призналась она княгине Дашковой, которая однажды спросила, понравилась ли ей ода Державина.
Она не только проливала слезы умиления, но и рассылала книжки альманаха своим министрам и фаворитам, пороки которых высмеял поэт, и собственноручно подчеркивала касающиеся их строки. Особенно удачным, по ее мнению, получился Григорий Потемкин:
Вельможи хоть и злились, но не осмеливались мстить дерзкому стихотворцу. Он словно получил индульгенцию из рук самой государыни и отныне был защищен от всех посягательств.
Опомнились и знаменитые поэты России. Херасков из Москвы прислал Державину письмо с поздравлением. Гаврилу Романыча стали приглашать в известные литературные гостиные, куда ему доселе был доступ закрыт. Вместе с ним высшее поэтическое общество стали посещать и его молодые друзья: Капнист, Львов и Хемницер.