— Так что же, ваше сиятельство? Подойдут ли мои стихи для журнала?
— Друг мой… — промолвила наконец Дашкова. — Какая глубина! Какая мощь и страстность! Никогда не встречала ничего подобного! Вы написали оду Богу, но возвысили человека! И все же… кое-что мне непонятно. Например, ваше толкование Троицы…
— То, что церковь называет триединством, я понимаю как три единства метафизические, которые Бог совмещает в Себе: бесконечность пространства, беспрерывное течение времени и бессмертная жизнь.
Дашкова взглянула на него пристально, чуть сдвинув брови. Спросила осторожно:
— А вы, случайно, не пантеист?
Поэт отрицательно покачал головой и пошутил:
— "Един есть Бог, един Державин"!
Но Дашкова озабоченно потерла ладонью высокий лоб.
— Ваше признание многих живых миров во Вселенной, прямое уравнивание человека и Бога… Все это необычно и сопряжено с некоторым риском для нашего журнала. Как бы не вышло у нас разногласий с церковью…
Державин понял это как отказ. Молча взял со стола свою рукопись и свернул в трубку. Но Дашкова, опомнившись, остановила его:
— Нет-нет, оставьте! Ваша ода будет напечатана в моем журнале! Если у кого-то возникнут вопросы, я найду, как ответить… И вот еще что… Приглашаю вас, Гаврила Романыч, принять участие в издании первого Словаря Академии Российской… Слыхали о таком?
— Ваша светлость! Но… у меня нет профессорского звания! — вспыхнул от неожиданности Державин.
— Профессоров у нас достаточно, — улыбнулась княгиня. — Уже набрана редакция из сорока семи ученых мужей. А вот талантливые поэты — бесценная редкость. Не смущайтесь! Мы будем обращаться к вам за советом по мере надобности. Согласны?
— Это великая честь!
Ода "Бог" вышла в следующем номере "Собеседника" и имела оглушительный успех. Таким искренним, чистым и страстным было это произведение и так напоминало оно из глубины души идущую молитву, что церковь простила Державину некоторые вольные теологические толкования. А что касается читателей, то они буквально взорвались восторгом! Среди сотен хвалебных писем он нашел краткую поздравительную записку: "Рад за вас! Николай Звонарев". Гавриил Романович радостно улыбнулся, вспомнив разговор в трактире с едва знакомым молодым чиновником, предсказавшим ему большое будущее…
Отныне за Державиным прочно закрепилась слава первого поэта России. Многие стихотворцы, подражая ему, стали писать о Боге. Но в сравнении с его творением их вирши казались жалкой поделкой. Императрица тоже весьма благосклонно отозвалась о его новой оде, хотя золотой табакерки на этот раз он не получил.
В те дни государыне было не до него: 8 апреля 1783 года Крым стал частью Российской империи! Основная заслуга в этом принадлежала ее фавориту Григорию Потемкину и последнему крымскому хану Шахин-Гирею, который видел в союзе с Россией благо для своей страны. Еще никто не знал, как трагично сложится судьба хана. Через четыре года Шахин-Гирей опрометчиво отправится к своим единоверцам в Османскую империю, где его казнят по приказу султана.
Но это будет потом… А ныне Россия ликовала! В честь присоединения Крыма, Тамани и Кубани Екатерина Алексеевна велела выбить памятную медаль, выкатить на площади бочки с вином и веселиться всем миром!
Державины тоже устроили пикник в тенистых рощах Царского Села. Среди гостей были супруги Капнисты и Львовы, "мармазетка" Даша Дьякова и неуклюжий баснописец Ваня Хемницер, все еще тайно влюбленный в жену Львова, Марию. В последнее время Иван выглядел усталым и сильно исхудал — вероятно, от любви.
Искрилось в бокалах золотистое вино, и звучали стихи; играли в фанты и в пятнашки. Державину завязали глаза и назначили водить. После нескольких попыток ему удалось поймать одну из дам. Он держал ее за талию и делал вид, что пытается угадать, кто это. На самом деле по знакомому запаху цветочных духов он сразу понял, что это Катя. Решив пошутить, он нагнулся и поцеловал ее прямо в губы. Все охнули. Повязка была сброшена, и он в замешательстве увидел перед собой младшую из сестер Дьяковых — Дашу. Хитрая девчонка надушилась теми же духами, что и его жена.
— Виноват, барышня, — пробормотал Державин.
— Просите прощения у своей Плениры! — хихикнула она и ускакала на одной ножке, шурша накрахмаленными кружевами белых панталончиков, кокетливо выглядывающих из-под платья.
Обескураженный Державин оглянулся на Катю, но та, как ни в чем не бывало, смеялась вместе со всеми и, казалось, не придавала значения его маленькой оплошности.