— Что еще?
— Шумный заявил, что после суда адвокат Журба увлек вас в свою квартиру и там вступил с вами в интимные отношения, — жестким голосом сказал Андреев и отвел глаза в окно.
— Наглая ложь! — возмущенно крикнула Лена. — И вообще то, что было у нас с Алексеем Алексеевичем, никого не касается.
— Перемените тон, Озерская. Я ведь хочу с вами по-отечески, справедливо, как с дочерью хочу…
— Вы у своей дочери не стали бы выпытывать, с кем она спала.
— Не ради праздного любопытства я спрашиваю об этом…
— Алексей Алексеевич хотел на мне жениться…
— Жениться? — удивленно переспросил прокурор.
— Я преступница для вас, была, есть и останусь ею… Сажайте меня. Я ничего не скажу! Ни слова, — и она, уткнувшись лицом в руки, разрыдалась.
Кто-то открыл дверь в кабинет, но Андреев замахал руками, и дверь закрылась.
— Успокойтесь, — расстроенно говорил он девушке. — Я не хотел вас обидеть. Просто у меня такая служба, что надо до всего докапываться. Я хотел поговорить с вами начистоту, помочь вам хотел… И не потому, что я такой добренький: в свое время следствие не смогло разоблачить шайку Шумного, и мы ограничились лишь тем, что привлекли к ответственности вас — их жертву. Я, когда давал санкцию на ваш арест, надеялся, что вы раскаетесь и назовете своих дружков. Но вы этого не сделали. А теперь вот те, которых вы пожалели, льют на вас ушатами грязь… И если уж говорить откровенно, то у нас достаточно доказательств, чтобы поставить вопрос об отмене оправдательного приговора по вновь открывшимся обстоятельствам и привлечь вас к ответственности, независимо от того, сознаетесь вы или нет… Если вы не верите в мои добрые побуждения, отправляйтесь к следователю, который вас вызвал, и пусть все идет своим чередом.
— Но я не хочу вспоминать старое. С ним покончено, — сказала Лена и прямо посмотрела в глаза. — У меня есть работа, друзья. Зачем же вы хотите меня снова свести с Шумным?
— Наоборот. Я хочу вас развести.
— Меня — в женскую колонию, а Шумного — в мужскую… — горько улыбнулась Лена. — Теперь я уже это поняла.
— Если человека можно исправить без колонии, мы не торопимся…
— Но ведь я неисправимая и не хочу сознаться.
— Сегодня к следователю можете не ходить, даю вам сутки на размышление…
Соседка по комнате куда-то ушла, и Лена могла в одиночестве поразмыслить над предложением прокурора. Правда, нужно было сделать уборку — сегодня ее очередь, а потом на работу во вторую смену. Девушка быстро переоделась в старенькое ситцевое платьице и принялась мыть полы. Ловкие сильные руки орудовали тряпкой, оставляя влажные полукружья на четких узорных квадратах линолеума. Машинально следила она за полукружьями, машинально стирала их, выводя новые, более чистые, в которых отражались ее руки и волосы, и, не переставая, думала об одном и том же: сознаться или нет…
Допустим, возьмет она да и скажет все начистоту. Что тогда? Известно что: тряпкой она станет, которую сколько ни выжимай, а муть сочиться не перестанет: воровка… врунья… воровка. Каждый сможет ткнуть в нее пальцем, и возразить против нечего — сама ведь призналась… И ко всему этому — посадят. «Ох и хитрющий прокурор, — вслух размышляла Лена, — прикинулся добрым папашей и думает: клюну. Не на такую напал!» — и она энергично шлепнула тряпкой по сухому линолеуму. Казалось бы, решение принято, но мысли беспокойно толклись в голове, и ничем нельзя было унять эту толчею.
Лена так увлеклась домашними делами, что чуть не опоздала на завод, но молодой водитель такси подобрал ее на троллейбусной остановке, и через десять минут она входила в свой цех. Володя был уже на месте, в его руках весело гудела горелка. Увидев свою напарницу, он отодвинул горелку на край стола и согнул в локте руку.
У Лены радостно дрогнуло сердце: «Все, как прежде…». Немногим больше месяца она в цехе, а как привыкла к ребятам, да и работа у нее огненная, с фейерверком…
— Лет через пять ты, Володька, самого Юрия Власова догонишь, — произнесла Лена с нарочитой серьезностью, хлопнув парня по упругим бицепсам.
— То-то же, — крякнул Володя, улыбаясь. — У нас на сегодня, Ленок, срочный заказ — газовые узлы, — деловито сообщил он и снова взялся за горелку.
Закружились, завертелись золотой метелицей искры, и Лена, глядя на этот колючий и шумящий клубок, с надеждой подумала, что хорошо бы пустить его впереди себя, пусть бы катился, сметая с дороги все ее беды и горести.