— Об этом не беспокойтесь: деньги у меня есть, и профсоюз выделил…
— Ну тогда зови кого хочешь, — сдалась Лукерья Анисимовна и, разгладив желтыми скрюченными пальцами скатерть, встала: — Наверно, проголодался?
— Спасибо, я сыт, — отказался Аркадий.
Пока они разговаривали, пришла Вика и, увидев в прихожей плащ Аркадия, влетела в комнату с радостным возгласом:
— Как хорошо, что ты здесь! Я тебе что-то покажу…
— Что же? — поинтересовался Аркадий.
— Одну минуточку, — сказала Вика и скрылась в своей комнате.
— Можно было бы и потом, — проворчала Лукерья Анисимовна, встала и нехотя пошла к дочке.
Аркадий долго ждал. Наконец появилась Вика — в легком белом платье, с фатой, накинутой на черные волосы. Глаза ее сияли, и казалось, что в их бездонной глубине плавают крохотные снежинки, точь-в-точь, как в тот далекий вечер у новогодней елки…
— Ну как? — спросила она, поворачиваясь кругом. — Нравится?
Аркадий вместо ответа обнял свою Снежинку.
— Боже ж мой! — воскликнула она. — Помнешь!
— Да и пятно своими пальцами можешь припечатать, — недовольно заметила Лукерья Анисимовна.
Аркадий сразу же отпустил Снежинку и угрюмо сказал:
— Мне пора к старикам.
— Поужинаешь, а потом пойдешь, — сказала Вика и, увидев, что он нахмурился, спросила: — Ты что, обиделся?
Аркадий не ответил и сделал шаг к выходу, но Вика взяла его за руку и, виновато опустив глаза, тихо сказала:
— Я не хочу, чтобы ты уходил…
— Может быть, ему надо, зачем же задерживаешь? — вмешалась Лукерья Анисимовна.
— Останься, Аркадий, поужинаем, — упрашивала Вика.
— Ну что ты пристала к парню…
— Мама, — строго оборвала Вика, — лучше подогрейте нам ужин.
Лукерья Анисимовна сердито глянула на дочь и удалилась на кухню.
— Так-то вернее, — сказала Вика и, привстав на носки, поцеловала Аркадия в щеку. — Ты уже не сердишься?
— Я вообще не сердился…
— И неправда: глаза тебя выдают.
— Твоя мама уж слишком во все вмешивается.
— Аркадик, дорогой, не осуждай ее. Ведь она хочет только одного — нашего счастья и, конечно, опекает нас. Для нее мы — дети.
— Ух ты, ребенок, — Аркадий притянул к себе Вику.
— Я вот старалась для тебя: сшила платье, прическу сделала, а ты ничего этого не заметил, а взял да и смял своими ручищами.
— Ха-ха-ха, — рассмеялся Аркадий и снова обнял Вику.
— Пусти, Аркадий, у меня все косточки трещат! Медведь ты, и ласки твои медвежьи. Говоришь, что я Снежинка, а сам мнешь меня, как резиновую куклу.
Аркадий глянул ей в глаза, в них стояли слезы.
— Прости, дорогая, — виновато сказал он, опуская руки. — Это все оттого, что я тебя крепко люблю.
Вика не знала отца, и мать для нее была всем: кормилицей, другом и наставником, без ее совета она и шага не сделала. Мать не любила длинных речей, всегда говорила коротко и приучила дочь понимать себя с полуслова.
— Хорошо, мамочка, — отвечала Вика и принималась выполнять поручение, хотя порою оно ей и не нравилось. Правда, мать щадила свою худенькую, длинноногую девочку, а если и заставляла ее что-то делать, то по необходимости: учить молитвы и уроки. Молилась Вика с усердием, охотно: рядом с иконами висел в рамке увеличенный портрет ее отца. Отец глядел ласково, чуть печально. Из рассказов матери Вика знала, что он лежит где-то около древней Праги. Был он военным врачом, работал в их городе в госпитале, здесь и познакомился с матерью, а потом уже, под самый конец войны, уехал на фронт. Он прислал несколько писем и замолчал. Когда родилась Вика, его уже не было в живых. Стоя перед иконами на коленях, мать обращалась к богу, а Вика считала, что отец — это и есть бог.
Вике шел девятнадцатый год, и она уже давно не молилась с матерью. Но всякий раз, когда ей было трудно, девушка тайком заходила в боковушку и останавливалась перед портретом отца… Вика просила его помочь сдать экзамены (а их было много, этих экзаменов), умерить ее рост (она была выше своих сверстниц)… Разные были просьбы у девушки, и всем им внимал отец… И только о том, чтобы Аркадий стал ее мужем, она не просила отца — это само собой разумелось. «Наша дружба началась с того первого платья, которое твоя мачеха сшила мне», — шутила Вика. Аркадий сердился, не соглашался, твердил о новогодней елке. Может быть, и была эта елка, но она не помнила. Зато хорошо запомнила, как мать ходила делать примерки к мачехе Аркадия и брала ее с собой. Сначала ей не нравился рыжеватый мальчуган, а потом привыкла к нему, потому что он не дрался, как другие мальчишки, был смирный и показывал ей разные картинки. Так вот они и подружились. И ничего не было удивительного в том, что эта дружба привела к свадьбе.