Новая неприятность ошеломила: рушились все расчеты, связанные с устройством на работу. Теперь этот штамп будет как бельмо на глазу: всякий может подумать о ней что угодно.
Лена почувствовала, что совсем замерзла: пальцы задеревенели и не сгибались. Выручило метро. Мягкий свет и тепло окутали ее, и она принялась рассматривать мозаичное панно на потолке и стенах, ладонью гладить серый в прожилках мрамор. «Хорошо, ах как хорошо», — шептала Лена, подставляя лицо свежему теплому ветерку, спускаясь вниз на бесшумном эскалаторе.
День она провела в метро. Красивые экспрессы из стекла и стали носили ее в разных направлениях, за широкими окнами лишь мелькали названия станций. Она побывала в «Черемушках» и на противоположном конце города — на ВДНХ, а затем очутилась на «Речном вокзале». И всюду красочные панно, изумительные скульптуры, мрамор и стекло и целое море удивительного, волшебного света, льющегося словно из недр земли.
В гостиницу Лена вернулась затемно, усталая и успокоенная. Ее ждал Григорий Борисович, нервно шагая по комнате.
— Где вы были? — спросил он, не скрывая своего недовольства.
— Каталась в метро, — ответила Лена.
— Целый день?
— Ага. Там здорово интересно.
— Наверное, ничего не ела?
— Не угадали. Пять пирожков с мясом. Они в Москве ужасно вкусные.
— Не люблю пирожков еще со студенческих лет.
— Странно, — медленно произнесла Лена, будто впервые разглядывая Григория Борисовича, стоящего к ней боком.
— Что здесь странного?
— Говорят, студенческие годы самые счастливые, самые любимые.
— Не надо, прекраснейшая, путать пирожки с годами студенческими.
— По-моему, вы путаете.
— У нас мало времени на разные разговоры. Нам нужно еще одеться — мы идем в ресторан.
— Вы, может быть, и пойдете, Григорий Борисович, а я — нет, — наотрез отказалась Лена, снимая плащ и вешая его в гардероб в стене. Потом она открыла стол и достала десятирублевую ассигнацию, — заберите, пригодится… А то раздадите все и придется вам пирожки есть.
В выпуклых глазах Григория Борисовича отразилась обида. И, заметив это, Лена помягчала.
— Не надо на меня тратиться.
— Я уже потратился, — оказал он, открывая дверь в ее комнату.
На спинке стула висело платье из голубой шерсти, вышитое мелким бисером. Лена бросилась в комнату, бережно взяла платье обеими руками и выбежала в прихожую к зеркалу. Всего каких-нибудь пятнадцать минут понадобилось ей. Строгое вечернее платье пришлось в самый раз, словно на нее было сшито; замшевые туфли на высоком каблуке немного жали, но стоило ли на это обращать внимание… Григорий Борисович, сияя от восторга, заявил, что он не узнае́т ее, и она тоже не узнавала себя в зеркале: слишком уж была нарядной и праздничной.
Они не воспользовались лифтом, а спустились вниз по главной лестнице, устланной мягкой ковровой дорожкой. Войдя в ресторан, Лена увидела свое отражение в зеркальных стенах и гордо подняла голову: пусть посмотрят, какая она есть… И пока они шли между столиками, на них действительно были устремлены все взоры: рядом с крупным и неуклюжим Григорием Борисовичем Лена казалась сказочной феей.
Из-за столика, стоявшего недалеко от эстрады, галантно поднялся мужчина в черном костюме, с гладко зачесанными волосами.
— Прошу, — сказал он, предлагая стул Лене.
Друзья Григория Борисовича оказались веселыми, остроумными людьми и внешне выглядели очень представительно. Один из них назвался доктором наук, каких именно он не уточнил, но поседевшие виски и морщины, упрямо залегшие на выпуклом лбу, подтверждали правдоподобность его слов. Другой — Дик, что подал стул Лене, был самый молодой, лет тридцати пяти. Он сел напротив гостьи, и она поминутно встречалась с его загадочным, чуть грустным взглядом.
Ужин был обильным, коньяк крепким, табачный дым сизым облаком висел под потолком, не переставая визжал и бухал оркестр, — от всего этого Лену клонило ко сну, и она с удовольствием ушла бы, но уходить ей было некуда. Ни угла своего, ни даже собственного «я» — ничего у нее нет. После первой же рюмки она, как заводная игрушка, бездумно улыбалась и танцевала, они с Диком исполнили такой замысловатый твист, что, наверное, их выставили бы из ресторана, если бы не шумные аплодисменты публики…
Она не хотела замечать, как все смелее и нахальнее становится Дик, как его пальцы во время танца скользят по ее телу. «Черт с ним, — вяло думала Лена, — пусть забавляется…» Ее молчание Дик истолковывал по-своему и без всяких церемоний предложил ей бросить компанию и удрать из ресторана.