— Воздух у вас какой-то дымный, — говорила Варвара Ивановна. — И пахнет вроде бы сожженной резиной.
— Это с коксохима потянуло, — определила Лена.
Спустя минут сорок две женщины вошли в приемную прокурора, и Варвара Ивановна первая обратилась к секретарю:
— Нам к прокурору попасть бы…
— Прокурор не принимает, — сказала девушка, подняв ресницы и осматривая Лену, которую она узнала. — Можете пройти к заместителю, — и кивнула головой на дальнюю дверь справа, обитую дерматином.
— Мы приехали из Ленинграда. И нам необходимо видеть прокурора, — твердо сказала Варвара Ивановна, ставя свой чемодан к стенке.
— Хорошо. Я сейчас доложу.
Секретарь скрылась за двумя дверями, а Лена, сжав руки в кулачки, замерла в напряжении. «Сейчас все решится, — билось у нее в сознании, — все решится…». Она не мигая смотрела на черную дверь с красной табличкой и ждала… Кто-то вошел в приемную и о чем-то спросил Варвару Ивановну, а та ответила, но Лена, кроме звука голосов, ничего не слышала: ее занимала лишь одна дверь, которая почему-то долго не открывалась.
— Ты успокойся, — сказала ей Варвара Ивановна. — А то на тебе лица-то нет…
И в это время дверь открылась. За секретарем вышел сам прокурор Андреев и, окинув взглядом людей в приемной, спросил:
— Это кто же здесь из Ленинграда?
— Да я вот приехала, — пролепетала Лена, становясь рядом с Варварой Ивановной, — тетя со мной…
— Прошу, — приветливо пригласил прокурор, пошире раскрывая дверь.
Варвара Ивановна прошла в кабинет, а Лена стояла в нерешительности. Живо вспомнила разговор, который состоялся в этом кабинете не так давно, и ей стало стыдно.
— Я побуду здесь, — глухо сказала она.
Прокурор внимательно посмотрел в ее исхудавшее лицо и не настаивал на своем приглашении.
— Хорошо. Побудьте здесь, — он указал глазами на ряд стульев у стены, зашел в кабинет и закрыл обе двери.
Варвара Ивановна уже сидела у маленького столика, расстегнула верхние пуговицы пальто и сдвинула пуховый платок на затылок. Прокурор отодвинул в сторону кипу бумаг и приготовился слушать, предвидя долгий разговор.
— Фамилия моя — Спиридонова, — начала Варвара Ивановна и, достав из внутреннего кармана пальто паспорт, подала его прокурору. — Родилась в Ленинграде, муж мой работал на Путиловском и погиб во время блокады. Шел со смены домой и попал под артобстрел… И осталась я с мальчонкой одна. Как мы выжили — долго рассказывать. Скажу только, что если бы не Маша, моя сестра, не сидела бы я сейчас перед вами. Впрочем, сказ тут не обо мне. И если я и начала про себя, так для того, чтобы вы знали, Роман Маркович, какая сестра была у меня.
— Что же случилось с вашей сестрой? — заинтересованно спросил прокурор.
— Умерла во время родов Машенька… И дочка-то у нее раньше времени родилась — семимесячная… Я племянницу не сумела разыскать, зато она меня нашла, спасибо ей… Да и женщине одной, нашей ленинградке, тоже спасибо, это она ее полумертвую на Пискаревском заприметила. Небось слышали про кладбище-то это?
Прокурор помедлил с ответом и, зачем-то пододвинув кипу бумаг к себе, негромко произнес:
— Я видел, как маленький экскаватор рыл там траншеи, а потом в них хоронили ленинградцев, военных и гражданских… А засыпать траншеи не было сил от голода даже у нас, солдат.
— Значит, и вам довелось побывать в блокаду?
— Довелось, Варвара Ивановна…
— Тогда и понять вам, стало быть, легче, почему мне пришлось приехать.
— Как не понять…
— Дочь-то Маши ждет под дверью вашего слова.
— Трудно с Леной, Варвара Ивановна. Непослушная она.
— Верно, непослушная и сбежала. Но почему? Это ведь тоже надо взять во внимание.
— Разумеется, что надо.
Варвара Ивановна подробно рассказала о болезни Лены и даже не забыла упомянуть об участковом, который здорово их напугал, явившись прямо на квартиру.
Андреев слушал, изредка перебивая и не сводя глаз с открытого лица собеседницы, на котором залегли глубокие морщины. Перед ним была настоящая ленинградка — правдивая и душевная женщина. Еще до войны он впервые приехал в город на Неве, чтобы поступить в юридический институт. Толпы людей, машины, трамваи и огромные здания ошеломили его, и он не знал куда идти. Какой-то пожилой мужчина подошел к нему, взял за руку и усадил в трамвай, подробно рассказал, как и куда ехать. Эта отзывчивость незнакомого человека тронула до глубины души и запомнилась на всю жизнь. Институт закончить не удалось: началась война, и он стал зенитчиком. Всю блокаду Андреев был в осажденном городе, видел мужество ленинградцев, их нечеловеческие страдания. И теперь перед ним сидела одна их тех женщин, которые целиком отдавали себя людям…