— И что же дальше, — мягко спросил председатель собрания, рабочий с моложавым лицом и совершенно седой головой. — Почему вы стали на такой путь?
В горле отпустило, но она уже не могла сказать: «Не достойна ваших порук — не хочу позорить завод». Не могла потому, что глядела на доброе, взволнованное лицо Варвары Ивановны, и в ее глазах читала свой ответ: «Проси людей простить, и они простят».
— Дурная была я, — жалостливо произнесла Лена и, громко вздохнув, добавила: — У меня ведь не было ни отца, ни матери, ни родственников…
— Безнадзорность, значит, — довольный ее ответом, вставил слово председатель и, помедлив, продолжал: — Теперь мы будем смотреть за тобой всем цехом.
— Спасибо, но у меня сейчас есть тетя, она рядом с вами…
Председатель посмотрел на Варвару Ивановну, но ничего ей не сказал и опять обратился к Лене:
— Что еще вы хотели бы объяснить собранию?
— Я все сказала.
— Все-то, да не все, — вдруг вмешалась в разговор Варвара Ивановна. — А как жить-то думаешь? — и строго, даже колюче, точно прокурор тогда в суде, посмотрела ей в лицо.
— Я буду жить, как моя мама, защитница Ленинграда, как ты, тетя.
В зале зашептались, зашумели, а Варвара Ивановна нахмурилась — не все ведь знали, что она и есть тетя, приехавшая из Ленинграда.
— Не надо, племянница, так возвышать-то меня, — сказала Варвара Ивановна, поднимаясь за столом президиума. — Все, кто остался в блокаде, по мере своих сил защищали родной город. Сейчас я для тебя буду вместо матери… Вот мы стоим перед людьми, и пусть они об этом знают.
— Теперь все ясно, — заметил председатель. — Садитесь, товарищ Озерская. Кто желает выступить?
Лена осторожно присела в переднем пустом ряду, ей стало как будто легче. Она высказала самое важное, которое было в душе давно, но отчетливо представилось ей здесь, на собрании…
Председатель дал слово Матвею Сергеевичу: начальника цеха рабочие уважали, а Лена его просто боготворила. «Как он решит, так и будет», — заметила она про себя, ни на минуту не сомневаясь, что ничего плохого о ней начальник цеха не скажет. И Лена не ошиблась. Матвей Сергеевич, часто покашливая и по привычке щурясь, похвалил ее за хорошую работу, заверил прокурора, что коллектив цеха сделает из нее, Лены Озерской, достойного и честного человека…
Потом выступили бригадир Игорь Вильчицкий, два газосварщика, не успевшие еще снять свои брезентовые спецовки, девушка-крановщица. Говорили они примерно то же, что и их начальник: просили передать Лену на перевоспитание. Но вот на сцену поднялась Наташа Скворцова.
— Я не согласна с предыдущими товарищами, — звонко сказала она. — Гражданка Озерская не ребенок, а взрослая женщина. Я регулярно читаю газеты, и там пишут, что на поруки надо брать людей случайно оступившихся, которые поняли свою вину и раскаялись. Разве можно это сказать о гражданке Озерской? Она сознательно пошла на преступление и должна отвечать по закону.
И как рукой сняло тишину, зал взорвался голосами, кто-то выкрикнул:
— Правильно!
У Лены все смешалось в голове, и она плохо понимала, что происходило дальше. На трибуне, будто на киноэкране, менялись ораторы. Говорили горячо, размахивая руками, опровергая Скворцову, соглашаясь со Скворцовой. Прокурор Андреев был последним. Он, как и Матвей Сергеевич, высказался за поруки…
И вот председатель, охрипший и довольный, что такое бурное собрание благополучно приблизилось к высшей кульминационной точке — голосованию, озирает лес рук, которые «за».
— Абсолютное большинство, — отметил председатель, хотел что-то сказать, но шум голосов заглушил его слова, все встали и двинулись к выходу.
И лишь одна Лена продолжала сидеть. Она не знала, можно ли ей сейчас идти и куда, может быть, ее должен сопровождать какой-нибудь поручитель.
— Все кончилось, — раздался сзади голос Володи Ланченко, — с чем тебя и поздравляю, Ленка. — Он ловко обогнул ряд скамеек и встал перед ней.
— Спасибо, Володя… Но, может быть, я должна дать подписку?
— Подписку, говоришь? — переспросил подошедший Матвей Сергеевич, сощурив глаза, и они превратились в две темные щелочки. — Такая подписка уже дана. Всем цехом.