16 апреля 1945 года, 3 часа 40 минут. Окрестности Берлина».
— Окрестности Берлина, — повторил Матвей Сергеевич и, держа письмо перед собой, задумчиво посмотрел на притихших гостей. Ему вдруг представилось, что здесь, среди парней, находится Федя, юный, улыбающийся.
— Он погиб? — спросил кто-то.
— Как герой, — сказал Матвей Сергеевич и закашлялся.
Он положил письмо на стол и торопливо вышел из комнаты. Вскоре он вернулся и, прищурив глаза, оглядел притихшую молодежь.
— Федя боролся и за то, чтобы мы веселились, — сказал Матвей Сергеевич. — А посему грустить не надо. Давайте послушаем музыку и потанцуем. Федя был большой охотник до танцев.
Матвей Сергеевич включил магнитофон и, отойдя в сторону, опустился на стул.
— Та-а, та-а-а, та-та-там, — подхватил Володя, мелодию. — Вы, Матвей Сергеевич, не отстаете от моды.
— Угадал ты, Володя, — добродушно крякнул начальник цеха. — У меня собрано немало записей, начиная с «Веселых ребят» и кончая вот этим «та-а, та-а-а…»
— Пластинок и бобин разных у нас два шкафа, — сказала жена Матвея Сергеевича. — А вот новую кухню все никак не можем купить.
— Не горюй, мать, купим. Вот только выйду на работу.
«Вряд ли, — подумал Аркадий Гаев. — Жаль Матвея Сергеевича… Кто же сменит старика? На заводе ходили слухи об Игоре Вильчицком».
Алексей Алексеевич и Лена не принимали участия в общем разговоре и сидели, нахохлившись, словно повздорившие.
— Вы что же приуныли? — спросила Варвара Ивановна, обращаясь к обоим. — А ну, танцевать!
Алексей Алексеевич смутился, он неважно танцевал, но встал. В это время музыка кончилась и хозяин пригласил всех к столу.
— Это, пожалуй, будет лучше, — заметил Алексей Алексеевич.
— Кому что, — сказала Лена и отпустила его руку.
Она направилась на кухню к жене Матвея Сергеевича, помогала ей накрывать стол, расставлять закуски и пирожное, кофейные чашки и блюдца, рюмки и вазы с печеньем. Потом все, человек двадцать, тесно уселись за полукруглым столом. Матвей Сергеевич, прищурясь, потрогал свой круглый подбородок и, когда стало тихо, сказал:
— Вот и прибыло в нашем рабочем полку, — и, быстро глянув на Лену, многозначительно добавил: — А в полку этом всегда шагают в ногу.
— Я буду, как все, — смущенно проговорила Лена и, подняв глаза, встретилась взглядом с Аркадием Гаевым.
«Нет, ты не похожа на всех, — говорил его взгляд. — Ты необыкновенная. Ты особенная…»
— Я, конечно, хуже вас во много раз, — глухо продолжала она, опустив голову, — но верьте мне, я постараюсь быть такой же, как и вы. Я это говорю в присутствии Варвары Ивановны, моей тети и матери. Или мне уже и поверить нельзя?
— Ладно, дочка, — ласково сказала Варвара Ивановна и поцеловала Лену в висок. — Не рви-то душу: верим мы тебе. А ты постарайся оправдать наше доверие.
Притихшая и растроганная, Лена придвинула к себе бокал с шампанским. И хотя ей не хотелось пить, она не могла отказаться: ребята смотрели на нее и ждали. И больше всех, кажется, ждал Аркадий. Лена это заметила по выражению его больших нетерпеливых глаз.
— Может быть, тебе не следует? — шепнул Алексей Алексеевич. — Ты ведь жаловалась на головную боль.
— Все мои болезни как рукой сняло, — громко сказала Лена и взяла бокал. Она и в самом деле чувствовала себя необыкновенно хорошо, как никогда раньше.
ПОЖАР
Наконец-то желание Аркадия Гаева исполнилось — он стал бригадиром. Правда, временно, на период отпуска Вильчицкого, который работал над дипломным проектом. Но всем было понятно, что Вильчицкий в бригаду не вернется. Ему, инженеру — в том, что он им станет, никто не сомневался, — найдется другое, более ответственное дело. Ребята не скрывали своего удовлетворения — все-таки прежний бригадир был суховат. Зато Гаев — свой, рабочий парень и лучший в цехе сварщик, с ним можно запросто поделиться по душам и радостью, и горем, ведь разное бывает в жизни. Никаких изъянов в цехе не знали за Гаевым, и это тоже притягивало к нему, честному и искреннему, справедливому и степенному. Он сумел себя зарекомендовать именно таким человеком, и опровергнуть сложившееся мнение не мог никто, кроме разве Кости Пятикопа, которому было известно о новом бригадире кое-что, говорившее не в его пользу. Но Костя никому не открывал своих секретов и делал вид, что никакой дружбы с Гаевым у него нет и не предвидится.
Игорь Вильчицкий не любил выпивок, по каким бы поводам они ни устраивались, и отговаривал от них ребят. Самым веским доводом у него при этом была фраза: «Нам, членам коммунистической бригады, дурные традиции не к лицу». Но ребята порою, особенно после получки, заглядывали в буфет неподалеку от проходной завода. Такие вылазки проводились без бригадира, и Володя Ланченко, поднимая стакан с водкой, прежде чем выпить, подражая Вильчицкому, морщил нос: «Не к лицу».