Лучистые морщинки побежали по лицу хирурга.
— Имея такую сиделку, как у вас, — он кивнул в сторону Вики, — с болезнью можно справиться гораздо быстрее, чем обычно.
— Вы меня совсем захвалили, Петр Петрович, — смущенно опустила темные ресницы Вика и пошла следом за врачом, чтобы проводить его.
«И ничуть не захвалил, — возразил Аркадий. — Ничуть. Вика знает свое дело», — и он долго лежал с этими мыслями.
Прошло три дня, а Гаев по-прежнему продолжал валяться на диване, и только на четвертый день стало легче. Прихрамывая, бригадир вышел во двор и уселся на лавочке под вишней. К нему немедленно примчался Космос и улегся, положив на колени хозяина свою лохматую голову с добрыми блестящими глазами.
Солнечный свет, отраженный дружно цветущими вишнями и абрикосами, с непривычки слепил глаза, словно молодой снег, в воздухе порхали бело-розовые лепестки, устилая землю под деревьями, кругом стоял пчелиный гомон, чем-то напоминая звенящий свист пурги.
— Здорово! Ах, как здорово! — восхищался Аркадий, поглаживая пса. — Твои собратья кружатся по орбите, а ты блаженствуешь… Голубой шатер над нами, песик… Красиво, но обманчиво. Стоит только врезаться в эту голубизну, и человека охватывает дикий холод и удушье… Не лучше ли блаженствовать на земле?
Опустив голову, Аркадий долго думал, собираясь с мыслями. В самом деле, зачем ему стремиться куда-то, где голубеют чужие дерзкие глаза? Здесь у него маленький рай — Вика, цветы. Правда, Лукерья Анисимовна порою злит, но в итоге получается, что она права. Вчера его проведали ребята и рассказали, что главный инженер рвал и метал, грозился за нарушение техники безопасности взгреть как следует. Но потом узнал, что бригадир лежит больной, и поостыл. Лене объявили благодарность в приказе за смелый поступок, в газете о ней написали, а о нем пока молчок. Ну а если бы он явился сразу же на завод, как хотел? Взгрели бы по первое число. Вот тут и попробуй возражать теще. Все-таки у нее жизненный опыт.
Спору нет — ему хорошо и покойно в этом доме, и незачем искать что-то другое, лучшее.
— Правильно? — вслух спросил Аркадий. В ответ пес ткнулся мокрым носом в больную ногу. — Э, да ты начинаешь шкодить, милый… — и осекся, пораженный и словом, которого он никогда не употреблял, и интонацией, с которой оно было произнесено…
С самого утра он только и делает, что убеждает сам себя, но, как видно, из этого ничего не получается… «Приворожила она меня, что ли?» — он взялся за голову, зажал руками виски.
Но мучительные раздумья тут же были прерваны: кто-то громко постучал в калитку, и не успел Аркадий понять в чем дело, как Космос метнулся к воротам и, вставая на дыбы, злобно залаял.
— Убери своего волкодава, — послышался голос из-за забора.
— Костя, — воскликнул Аркадий и, бодро вскочив, пошел к калитке. — Космос, на место! — приказал он, и пес недовольно, но покорно юркнул в будку.
Аркадий взял цепь и на всякий случай пристегнул к ошейнику собаки.
Костя Пятикоп вошел во двор, с опаской поглядывая на будку. Он был в легком светлом костюме и новеньких босоножках последней моды. Под мышкой держал какой-то сверток.
— Иди сюда, — пригласил его Аркадий.
Костя молча пожал протянутую руку, подошел к скамейке и положил на нее сверток.
— Ты откуда? — спросил Аркадий.
— Из дому.
— Ты ведь тоже на больничном, — вспомнил Аркадий. — Как самочувствие?
— Завтра на работку.
— А у меня, брат, что-то не ладится — ожог медленно заживает.
— Заживет.
— Оно конечно.
— Я тут кое-что принес, — и, развернув газету, он достал оттуда две рыбины с золотистым отливом, бутылку коньяку.
— Да это же рыбец! — обрадованно воскликнул Аркадий. — Такого деликатеса я уже давно не пробовал.
Костя, загадочно улыбаясь, вынул из кармана складной нож и принялся резать рыбец узкими полосами, пахучий жир протекал между пальцами.
— Я посуду принесу, — сказал Аркадий и, не услышав возражения, поднялся и пошел в дом.
Через минуту он вынес стопки, тарелку, вилки и хлеб. «Интересно, разрешила бы нам выпить Лукерья Анисимовна? — спросил он себя. — Пожалуй, нет… А я вот возьму и выпью…»
Для начала налили по стопке коньяку, и Аркадий быстро захмелел: болезнь ослабила его. Костя, наоборот, держался бодро, и лишь язык у него развязался.
— Ты чем болел? — спросил друга Аркадий.
— Ничего особенного: надо было, вот и заболел…
— Личные дела устраивал?
— Уметь жить надо, Аркаша.