Иногда после работы Аркадий и Лена ходили вместе в кино, чаще всего они отправлялись в лесопосадку и бродили по берегам прудов, растянувшихся на несколько километров вдоль городской окраины. Прудов было три. Первый им не подходил, на нем всегда многолюдно, а Аркадий избегал показываться в таких местах с Леной. Даже в кино они шли раздельно: она входила в зал одна, а он появлялся после того, как гас свет. Зато у второго и третьего прудов они чувствовали себя совсем свободно. Тут лишь изредка попадались одинокие парочки, как и они, ищущие уединения. Аркадий твердил, что им нужно соблюдать конспирацию, и она соглашалась, хотя и не представляла, зачем это нужно — ведь все равно рано или поздно все станет известно… Каким образом это будет, она тоже не знала и не хотела знать. «Сегодня нам хорошо — и ладно», — говорила Лена.
То короткое время, что было в их распоряжении, пролетало как одно мгновение. Каждый раз, оставаясь одна, Лена заново переживала свидание, а он, торопясь домой, придумывал, как объяснить жене причину своей задержки.
Пока стояло лето, они встречались два-три раза в неделю, и каждый раз это было ново, волнующе.
Но вот пришла осень, ранняя в том году и дождливая. Теперь для встреч оставался только кинотеатр — самое ненадежное место. И действительно, все предосторожности влюбленных оказались тщетными. В одну из суббот, выйдя из кинотеатра, Аркадий и Лена долго прогуливались под слабым моросящим дождиком, вспоминая веселую кинокомедию и беззаботно смеясь.
Домой он явился в чудесном настроении.
— Где был? — внешне спокойно спросила Вика, но голос ее дрожал.
Аркадий под впечатлением недавней встречи не уловил ни дрожи в голосе Вики, ни настороженного блеска ее глаз и шутливо ответил:
— Знаешь, субботник затеяли — в цехе приборку делали. Вот такую швабру мне в руки… — он показал, какая была швабра, и тут увидел искаженное гневом Викино лицо.
— Обманщик негодный! Любовницу завел! В кино с нею ходишь! — выкрикивала она, заламывая руки. — Но это так не пройдет! В партком пожалуюсь! Директору!
Он стоял бледный, растерянный и не знал, что делать. Одно было несомненно: кто-то увидел их вместе и сообщил Вике. Теперь уже не оправдаться… «Признаться: — лихорадочно думал он. — Но тогда все погибло: разве сможет он без Лены? Сказать правду и уйти, навсегда уйти из этого дома? Но она будет жаловаться, и его лишат бригадирства, не примут в партию…»
— Почему молчишь? — наступала Вика. — Был ты в кино или нет?
— Был. Но никакой любовницы у меня нет.
— Врешь, Аркадий! Вас видели вместе, когда вы выходили из кино.
— А-а-а, вот оно что… Это ты о той девушке, слесаре-прихватчике? Я случайно встретил ее. Я выходил, а она сзади хлоп меня по плечу. «Здорово, бригадир», — говорит. Я ответил: «Здравствуйте». Что же мне оставалось делать? Потом она спрашивает: «Сам, значит, в кино ходишь?» А я в ответ: «Приходится, жена приболела». Ну извини, Снежинка, сделал тебя больной.
— А почему пошел без меня в кино?
— Я хотел взглянуть, когда начало сеансов, и слышу — звонок, а у кассы никого. Я и взял билет…
— А после кино где ты был?
— Пешком шел. Если не веришь, попробуй, — и он поднял руку, показывая потемневший от дождя рукав.
Он подошел к ней, поцеловал ее густые волосы, большим узлом уложенные на голове.
— Каюсь, дорогая Снежинка…
— И больше никаких комедий.
— Конечно. Раз это тебя так волнует…
На пороге появилась Лукерья Анисимовна. Она в упор посмотрела на зятя из-под полуопущенных морщинистых век и, ничего не сказав, прошла мимо. «Не поверила», — похолодел Аркадий.
Обедали молча. Аркадий начал рассказывать содержание кинофильма, но Лукерья Анисимовна неодобрительно глянула в его сторону, и он замолчал. Когда Вика вышла на улицу, чтобы покормить собаку, теща, хмуро глядя на свои узловатые руки, глухо сказала:
— Тебе удалось уговорить несмышленую. Но меня ты не проведешь.
— Ничего не было, мама. Я в самом деле…
— Не лги лишний раз, — резко оборвала она. — Спокойствие и мир в семье — самое главное. Я ничего не скажу дочери против тебя. Но ты брось эту девчонку, иначе худо будет… — она степенно встала, перекрестилась и медленно удалилась в свою боковушку.
Начальство оказалось не злопамятным. Авторитет бригады и доверие к ней постепенно были восстановлены. Ребята работали на совесть, и никто больше не называл их бракоделами и рвачами. Без авралов бригада успешно справилась с таким же объемом работ, как по экспериментальной школе. Производственные дела бригадира налаживались. Но этого нельзя было сказать о личных делах Гаева. Они безнадежно запутались.