— Простите. Я должен уйти: мне на работу.
Находиться здесь и слушать, как ему казалось, бестолковые разговоры было невмоготу. В голове стоял туман, хотелось остаться одному, чтобы переварить заново в себе это «ужасное», которое он сотворил.
— Корнеевна, проводите товарища, — сухо распорядилась дежурный врач.
Выйдя на лестницу, он спросил у санитарки:
— У вас кто-нибудь работает в заводе?
— Дочь, — ответила она. — А что?
— Да так. Ничего.
Теперь ему была известна та беспроволочная линия, но которой получала информацию Вика.
— Вы не волнуйтесь, выходим Леночку, — сказала Корнеевна.
Аркадий хмуро глянул на нее и промолчал.
Он успел к началу смены. В цехе уже знали о случившемся, и это освободило его от объяснений. Он сообщил лишь то, что был в больнице, но к Лене не пустили. Если бы Аркадия кто-нибудь спросил, как случилось несчастье, он, наверное, без колебаний рассказал бы обо всем подробно. Но никто ни о чем не расспрашивал, все говорили о грабителях… «Не накидывать же мне самому себе петлю на шею, — рассудил наконец он. — Пусть все идет своим чередом. Спросят — расскажу».
Коля Тишкин считал, что устроился, как принц — было тепло и спокойно. Над головой железный люк, под боком горячие трубы, а вокруг бетонные стены. Вторую неделю обитал здесь Тишкин и ни о каком другом жилье не помышлял. Тут у него была полная независимость, не то, что в общежитии: когда хочешь являйся и спи, сколько душе твоей угодно, некому делать замечания. Единственно, чего он побаивался, так это слесарей, которые иногда заглядывают в яму теплотрассы. Однако приходили они редко, всегда днем, и пока ничего не ведали о своем юном квартиранте.
Тишкин знал, что когда-нибудь его «жилье» обнаружат, и тогда прощай независимость… Но он никак не мог предположить, что это случится так скоро. Ранним утром, когда сон особенно сладок, люк с грохотом приподнялся и яркий луч карманного фонарика ослепил глаза.
— Подъем! — раздалось сверху, и в яму кто-то спрыгнул.
Тишкин согнулся в комочек и открыл левый глаз, у самого своего носа он увидел хромовое голенище и красный кант.
— Понятно, — оказал Тишкин и сладко потянулся. — Вылезай, приехали…
— Встать! — скомандовал незваный гость и подтолкнул паренька под бок.
— Полегче, — огрызнулся Тишкин и нехотя поднялся на ноги. — Такой сон перебить… Можно же было в дневное время, гражданин лейтенант милиции, — отчеканил он, рассмотрев погоны.
— Ах, простите, юный бродяга, не учел…
— То-то же.
— Обыщи его, Рыжов, — приказал сверху чей-то густой бас.
— Оружие есть? — спросил лейтенант.
— Само собой: два автомата и одна бомбочка, атомная, конечно.
Руки лейтенанта принялись ощупывать старую изношенную одежду.
— Ой, щекотно!
— Какой неженка! Ага, есть: нож перочинный, гаечный ключ, связка ключей, — перечислял лейтенант, извлекая из карманов Тишкина обнаруженные вещи и подавая их наверх. — Дамские часы с кожаным ремешком.
Больше у ночлежника ничего не оказалось, и он был эвакуирован из ямы. Перед работниками милиции предстал невысокий парнишка с жесткими волосами цвета меди, круглым лицом и курносым носом, обсыпанным крупными веснушками.
— Фамилия? — спросил майор милиции, обладавший густым басом и, как понял паренек, самый главный здесь начальник.
— Тишкин Николай Николаевич, семнадцати лет без двадцати, а точнее, семнадцати дней от роду.
— Ты, видать, бойкий, — усмехнулся майор и, взяв кончиками пальцев ремешок часов, строго сказал: — Где взял?
— Нашел вчера ночью. Иду я себе по лестнице, и вижу, что-то на ступеньке блестит. Нагнулся — часы. Ну я их хап — и в карман. Не верите?
— А ключ откуда же? — майор кивнул на молоденького лейтенанта Рыжова, который обыскивал Тишкина и теперь держал в руке гаечный ключ.
— Это мой инструмент. Я работал на заводе безалкогольных напитков и прихватил с собой.
— Зачем?
— Я же сказал, мой инструмент. Не верите?
— Что касается связки ключей, то она, наверное, от твоей квартиры?
— Не угадали, гражданин майор. Ключики от погребов, чужих, конечно.
— Раз от чужих, — раздельно произнес майор и обратился к третьему, присутствовавшему при беседе рядовому милиционеру, — тогда поехали.
Коля Тишкин не очень-то опечалился, попав в камеру.
— Привет, старики, — бойко сказал он, обращаясь к подследственным, и бросил кепку на нары. — Вижу, мое насиженное местечко свободно.