— Сопляк ты, — сердито отозвался пожилой лысый мужчина. — Твое место в школе, за партой.
Тишкин не спеша снял свое изрядно потрепанное короткое пальтишко и весело ответил:
— Ваше место, папаша, тоже не здесь, а за прилавком магазина, насколько я разбираюсь в арифметике…
— За что попал?
«Противный вопрос, — с досадой поморщился Тишкин. — Если скажу, что попал за кражи из погребов варенья и разной снеди, то засмеют». Нужно что-то посолиднее, например, раздел дамочку… Тем более, что у него нашли подходящие вещички — часы и гаечный ключ.
— Так, мелочь, — небрежно произнес он сквозь зубы и полез на нары. — Одну дамочку кокнул, кое-что прихватил, конечно…
— Что же?
— Часики.
— Молодой, да ранний.
— Какой уж есть.
— И куда родители только смотрят, — обозвался из угла второй обитатель камеры, укрывшийся с головою.
Тишкин сделал паузу: он любил разговор на эту тему, и загадочно сказал:
— Они у меня слепые.
— Инвалиды, значит? — уточнил человек, укрытый пальто.
— Здоровы, как буйволы. И видят как следует.
— Кто же твои родители?
— Сволочи.
— Ну, это ты, парень, брось.
— И не подумаю. Меня они тоже бросили… на крыльце родильного дома. Я уже давно вырос, а родители разлюбезные все не замечают. Так кто же они, если не слепые?
— Стало быть, детдомовский? — спросил лысый пожилой мужчина, подсаживаясь к нему поближе.
— Не бывал в такой организации, — ответил Тишкин и улегся на нары, чувствуя, что вызвал к своей особе интерес.
— Где же воспитывался?
— До года обитал в компании новорожденных, а затем сердце сестры-хозяйки дрогнуло и она взяла на свое попечение. У нее я пробыл недолго, пока научился топ-топ, а потом она меня передала одной бабушке, и стал я бабушкиным внучиком. Бабушка была золото, и жил я с ней душа в душу… Да вот, не оправдал ее доверия и угодил на полтора года в трудовую колонию. А пока я сидел, бабушка приказала долго жить. В колонии побыл я шесть месяцев, и меня досрочно выпустили.
— И ты опять за свое?
— Ты полегче, старик, — ломающимся баском произнес Тишкин. — В моем лице ты видишь рабочий класс. Я три месяца учеником слесаря вкалывал на заводе.
— Маловато.
— На первый раз хватит.
— Как же это ты дамочку оформил? — спросил лысый мужчина.
У Тишкина так и чесался язык что-нибудь придумать, но он решил, что спешить некуда, пусть помучаются от любопытства сокамерники, а ему тем временем придет в голову какая-нибудь удачная история.
— Об этом будем вести речь со следователем, — солидно ответил Тишкин. — А теперь — спать, меня рановато разбудили.
И не прошло каких-либо пяти минут, как он уже аппетитно посапывал, подложив свою кепчонку под голову.
Но следователю, тому лейтенанту, что извлек его из ямы, Тишкин ничего о грабеже не сказал. Он лишь признал, что бродяжничал и жил в основном кражами из погребов, откуда забирал разные продукты и, в первую очередь, варенье, которое любил больше всего на свете — бабушка приучила.
— Между прочим, часики, которые ты будто бы нашел на лестнице, принадлежат гражданке Озерской, у которой проломан череп на той же лестнице, и она сейчас в больнице в тяжелом состоянии, — как бы между прочим сказал Рыжов, глядя темными и, как казалось Тишкину, недобрыми глазами.
— И вы хотите, чтобы это «мокрое дело» я взял на себя? — спросил Тишкин, ничуть не смущаясь строгих глаз следователя.
— Нет. Я хочу, чтобы ты сказал правду — это облегчит твое положение.
— Легких путей в жизни я не ищу, и никаких снисхождений мне не надо. Что заработал, то получу.
— За разбой законом предусмотрено суровое наказание, и шутить я не советовал бы.
— А я люблю шутить. От меня новорожденные целый год животики надрывали.
— Может, и меня насмешишь?
— Можно, но ни о каком разбое я не слыхал.
— Ха-ха-ха, — рассмеялся лейтенант, и его суровые глаза в самом деле стали веселыми. — У него часы, гаечный ключ, он выступает в камере о том, что «дамочку кокнул», и вдруг — «ни о каком разбое не слыхал». Комик.
Тишкин не прочь «сознаться» в разбое и поводить за нос лейтенанта, который и старше-то от него года на четыре, но ему хочется показать себя бывалым уркой, который сразу так вот за здорово живешь на первом же допросе не «колется», и он, несмотря на «неопровержимые улики», говорит решительное «нет».
Хотя улики серьезные и Рыжов в душе убежден, что паренек совершил разбой, он все же не может сделать окончательного вывода о вине Тишкина, пока тот сам во всем не сознается.