— Ленкины часы отобрали у какого-то бродяги, — ошарашил он сообщением своих слушателей. — Я узнал эти часы, на них ремешок с заклепками моей конструкции. Ремешок порвался, а заклепки выдержали.
— Этот бродяга ударил ее гаечным ключом, — продолжал Володя, — и сорвал часы с руки…
— Как ее состояние? — спросил сварщик, стоявший рядом с бригадиром.
Аркадий нервно поежился, словно ему было холодно, и отошел в сторону.
— Ленке по-прежнему очень плохо, — глухо ответил Володя.
— Расстрелять гада!
Ребята дружно возмущались, ничуть не сомневаясь, что пойманный бродяга и есть грабитель. «Да нет же! Нет! — хотелось крикнуть Аркадию. — Не виноват тот парень. Это все я! Я! Я!» Но какая-то неведомая сила заставляла молчать, и в душе теплилась надежда, что все обойдется… Парень невиновен — это ясно как день, н не может такого быть, чтобы его привлекли к ответу. А он, Аркадий, как только разрешат, пойдет к Лене и спросит ее совета: она уже была в подобной переделке, и ей, безусловно, виднее что к чему… В конце концов это их сугубо личное дело, и они вправе решать его сами.
Гаев не в силах был ждать до конца смены и, сказав мастеру, что у него болит голова (она и в самом деле болела), отпросился с работы. Он не стал ждать троллейбуса, сел в такси и через пятнадцать минут был уже в больнице. Но и на этот раз увидеть Лену ему не удалось. Аркадий попытался проскользнуть в палату незаметно, но медсестра преградила путь в самом начале длинного коридора. Ее глаза были полны решимости, и он видел: не пустит… Аркадий остановился, прислушиваясь к стонам, доносившимся из-за приоткрытой двери.
— Гражданин, здесь находиться нельзя. Я прошу вас уйти.
Аркадий, понимая, что возражать бесполезно, молча вышел на улицу. Теперь ему ничего не оставалось, как ждать, хотя ждать было невыносимо.
Вика видела его воспаленные глаза, осунувшееся лицо, пыталась поговорить с ним по душам, но ничего не получалось. Аркадий как-то отрешенно и дико смотрел на нее, и она умолкала. Лукерья Анисимовна делала вид, что вообще не замечает зятя в доме, будто он и не существует.
Однажды, сидя в зале и думая о случившемся, он услышал, как в боковушке ведут разговор мать и дочь.
— Не будет с него толку, попомнишь мое слово, — скрипуче говорила Лукерья Анисимовна. — Присушила его та…
— Не верю я в это, мама, — возразила Вика. — Может быть, он заболел?
— Не о нем, бусурмане, думать тебе следует, а об ребенке своем.
— Неужто ребенок родится без отца? — и он отчетливо услышал, как Вика всхлипнула.
— Чем такой отец, лучше без него. Подашь на алименты, а дитя сами воспитаем.
Он слушал и ужасался: ребенок, его ребенок, которым он недавно бредил, уже ничуть не волнует, и он думает теперь о нем, как о чужом.
Аркадий оделся и ушел. И никто не задержал его.
В приемном покое сидел Алексей Алексеевич. Аркадий его встречал здесь и раньше, они молча кивали друг другу и расходились. «Вот кто дал бы мне совет», — подумал Аркадий. Но тут же решил, что не стоит обращаться к своему сопернику.
— Как она? — первым нарушил молчание Алексей Алексеевич.
— Врач утром сказал, что лучше, — сухо ответил Аркадий.
Алексей Алексеевич немного помолчал, но не отходил. Он, видимо, собирался еще что-то сказать.
— Слышал, что Тишкин сознался? — неожиданно спросил он.
У Аркадия предательски задрожал подбородок.
— Какой Тишкин? — с дрожью в голосе переспросил он, хотя уже догадался, о ком идет речь.
— Разве не знаешь, Гаев, что задержали подростка, который напал на Лену?
— Кое-что слышал, — раздельно произнес Аркадий, чтобы хоть как-то унять дрожь.
«Еще одно преступление на мою душу — невинный подросток в тюрьме», — пронеслось в его мозгу.
— Ты побледнел, Гаев, — сочувственно сказал Алексей Алексеевич.
— Грипп мучает, на ногах перенес, — и, круто повернувшись спиной к адвокату, Аркадий быстро пошел наверх: «Или подобру дадут свидание или я ворвусь силой в палату», — решил он.
В БОЛЬНИЦЕ
Поведение Аркадия на собрании удивило и огорчило. Лена не могла понять, почему он так внезапно перестроился и у него не хватило духа сказать правду об их отношениях. «Мы изредка встречались, — лепетал он. — Но ничего серьезного между нами не было, просто поговорим и разойдемся. Теперь я понимаю, что поступал легкомысленно…» Как можно было так клеветать на самого себя! Ведь знала же она, что никакого легкомыслия с его стороны нет, что он любит ее. И она его любит не меньше. Почему же они должны скрывать это? Собрание для того и собирали, чтобы выяснить правду, а он струсил, пошел на попятную. Со стороны смотреть — оно вроде бы и правильно: человек осознал вину, дал слово исправиться… Но она-то знает, что на самом деле он смалодушничал, не решился сказать правду, и ничего, кроме вреда, ждать от такого собрания не приходится.