— Где вы оставили свои часы?
— Не знаю.
— Прошу вас вспомните. Это очень важно.
Лена не отвечала.
— Кончайте, — услышала она голос Петра Петровича и облегченно вздохнула: наконец-то милиционер уйдет.
И тот сразу же встал со стула и уже в дверях сказал хирургу:
— Как только больной будет лучше, дайте мне знать.
«Зачем я нужна? — силилась понять Лена. — Откуда у него мои часы?» — и ничего не могла вспомнить: боль разрывала затылок, и в глазах мельтешили огромные черно-красные жуки.
В последние дни Лене полегчало, взволновавшие ее вопросы утратили остроту. Из разговоров в палате она поняла, что все считают, будто на нее напали грабители. «Что же, пусть считают», — безразлично подумала она про себя. К Аркадию у нее нет претензий. Но когда-нибудь он поймет, что бесследно любовь не проходит и совсем непросто забыть все, что было между ними…
— Петр Петрович, — решительно произнес Аркадий. — Мне необходимо видеть больную Озерскую. Сейчас же!
— Зачем? — спросил хирург, продолжая заполнять историю болезни и не поднимая головы.
— Я не могу сказать.
— Вот как? — он продолжал писать.
— Вопрос очень серьезный.
— Для кого?
— Для меня и для нее.
Синяя ручка остановила свой зигзагообразный бег, хирург поднял голову.
— Озерскую нельзя сейчас ничем волновать, — раздельно произнес он. — Ей может быть хуже.
— Нет, она меня ждет.
— Откуда вы знаете?
— Знаю…
Петр Петрович встал, внимательно посмотрел в усталое лицо Аркадия и неожиданно разрешил:
— Пять минут, не больше.
Сестра ввела Аркадия в просторную палату. После темноватого коридора яркий свет из окон, за которыми на солнце искрился снег, ударил ему в глаза, и он первые шаги сделал наугад между никелированными спинками коек, затем остановился, ища глазами Лену.
— Она в самом углу, — подсказала сестра.
— Я здесь, — услышал он какой-то незнакомый голос.
Аркадий приблизился к окну, повернулся влево и очутился прямо над ней. Он глянул сверху в ее припухшие глаза и зажмурился от их голубого блеска.
— Садись, — предложила она очень тихо.
Аркадий неуклюже присел на стул у койки и только
сейчас заметил марлевую чалму на голове, закрывающую Лене весь лоб, бледные впадины на щеках и заострившийся нос. Ему надо было сказать ей много, но кругом стояла немая тишина — больные прислушивались…
— Прости, Лена, — произнес он без слов, одними губами, наклоняясь над ней.
И она поняла и ответила ему так же, губами:
— Грубиян.
— Не можешь?
— Другого — нет…
— А меня?
— Да.
Они молча смотрели друг другу в глаза, но разговор, понятный лишь им одним, продолжался.
— Твой совет нужен.
— В чем?
— Сидит.
— Кто?
— Мальчик семнадцати лет.
— За что?
— Будто ограбил тебя.
— Вот как!
— У него часы нашли.
— Странно.
— Как быть?
Лена замолчала, прикрыв глаза. Сердце сильно забилось, в висках заломило. «Опять прокурор, следствие, допросы, — лихорадочно думала она. — Промолчать? Но это бессовестно», — и после паузы сказала вслух:
— Иди к Андрееву.
— Посадит.
— Глупости.
Он почувствовал, что сзади кто-то подошел, и сразу замолчал. Это была сестра.
— Пора, — сказала она.
— Еще минутку.
— Меня послал Петр Петрович.
— Иди, — разрешила Лена и еле заметно чмокнула губами, посылая воздушный поцелуй.
Он сделал то же самое.
Она чуть приоткрыла глаза и удивилась сонной тишине в палате. Все спали, даже ее неугомонная соседка, сухонькая старушка, которая всегда бодрствовала, жалуясь на бессонницу.
Лене захотелось есть, хотя раньше, кроме мучительной тошноты, она ничего другого не испытывала. Она не знала, сколько сейчас времени, и не могла определить, как давно ушел Аркадий. Можно было, конечно, позвать сестру или сиделку, они где-то недалеко, но ей не хотелось беспокоить больных, и она решила потерпеть до утра. Тем более, что почуяла непривычную бодрость, сердце стучало ровно и упруго. «Живем», — засмеялась Лена, нащупала стул и осторожно погладила его мягкую спинку.
Аркадий снова придет, сядет у ее изголовья, и они будут разговаривать лишь взглядами. Потом она встанет на ноги, он возьмет ее за руку и выведет на улицу, где ветер качает тополя и ярко светит солнце.