Она лежала радостная и не услышала, как в палату вошла женщина в белом халате и приблизилась к койке.
— Не спите? — полушепотом спросила сестра.
— Недавно проснулась. И очень хочу есть, — улыбнулась Лена.
— Вы крепко уснули, и я не разрешила будить вас на ужин.
— Перебьюсь до завтра.
— Зачем же, вам оставили ужин. Я сейчас принесу, — сказала сестра и быстро вышла из палаты.
«Я где-то уже видела ее», — припомнила Лена, и безотчетная тревога проникла в душу. Она знала всех сестер и нянечек, а вот эту женщину вроде бы нет. Лена старалась восстановить в памяти что-то очень важное и не могла.
Через несколько минут незнакомая сестра вернулась в палату и принесла на тарелке два ломтика белого хлеба с маслом и стакан молока.
— Кушайте, — сказала она, ставя тарелку на тумбочку и садясь сама на стул. — Чай остыл, так я вам молочка принесла.
И хотя она говорила очень тихо и как-будто спокойно, черные глаза ее на бледном лице лихорадочно горели. Такие вот глаза уже однажды Лена видела. «Это же Вика!» — вздрогнула она, пораженная своим открытием, но вовремя сдержалась, больно закусив верхнюю губу.
— Кушайте.
— Спасибо. Уже не хочется.
— Я от чистого сердца, Лена…
— Не сомневаюсь.
— У меня нет зла к вам. За то горе, что вы причинили мне, бог вас уже наказал.
— Я не верю в бога.
— В кого же вы тогда верите?
— В людей.
— Вы разве не видите, как они норовят подставить ножку друг другу…
— Бывает иногда и такое.
— Из-за вас я выплакала реку слез.
— Простите меня, Вика…
— Какое может быть прощение, если вы крадете у ребенка его отца.
— У какого ребенка?
— Он у меня уже бьется под сердцем.
Лена зажмурилась, чувствуя, что она стремительно проваливается в чернильную черноту, и вдруг в бездонной глубине блеснул свет, вырывая из мрака серые холодные ступеньки.
— А-а-ай! — крикнула она.
— Что случилось? — подхватилась на кровати сухонькая старушка. — Помогите же ей, сестра.
Вика схватила флакончик с нашатырным спиртом, который стоял на тумбочке, и поднесла его к лицу больной. Придя в сознание, Лена увидела Вику, застывшую с флаконом в руке, и громко произнесла:
— Уйдите!
На пятиминутке разгорелись споры: одни откровенно осуждали Вику, другие старались смягчить ее вину.
— Медик в любом случае должен заботиться о здоровье больного, — запальчиво говорила сестра с густой челкой, недавно пришедшая в больницу. — А как поступила Гаева? Она довела тяжелобольную до обморока.
— Конечно, Вика неправа, — рассудительно заметила врач-невропатолог, полная женщина с близорукими глазами. — Но ее тоже надо понять: она печется не только о себе, сколько о своем будущем ребенке..
Вика сидела, облокотившись на матово-белый столик, в котором хранились разные лекарства, и ее худые плечи вздрагивали от еле сдерживаемых рыданий. За пятилетний срок работы в больнице ее впервые осуждали… Наверно, выговор объявят, а за что? Ведь не хотела она сделать больной плохо, просто думала обратиться к ее совести и чести. А вышло, что виновата, и все сотрудники, даже Петр Петрович, так или иначе признают ее виноватой.
— Виквея Станиславна заслуживает строгого наказания, — сказал в заключение хирург. — Но, учитывая долгую и добросовестную ее работу, ограничимся обсуждением. Что же касается больной Озерской, то без моего разрешения никому свидания с ней не давать.
Петр Петрович сел и вытирал вспотевший лоб, вспомнил, что увидеть Лену хотят многие: адвокат, который каждый день маячит в приемной, следователь из милиции, рабочие завода… Но ничего не поделаешь — пока придется всем отказывать: состояние больной тяжелое.
Хирург не преувеличивал: Лене было очень плохо. Лицо ее стало землисто-серым, глаза плотно закрыты.
— Эта ночная сестрица что-то сделала девчонке, — шептались женщины в палате.
— На поправку было пошла, сердешная, а сейчас опять…
— Это так сестрице не пройдет. У Лены есть знакомый адвокат.
— Адвокат? — громко переспросила какая-то больная. На нее зашикали, и разговор перешел на шепот.
Но до сознания больной, будто сквозь толстую стену, дошло это слово. Вот пришел бы он к ней, Лешенька… Но нет, не придет: обидела она его. Одна, совсем одна, и неоткуда ждать помощи. Лоб и щеки горели, и няня то и дело сменяла больной холодный компресс. Лена бредила, выкрикивая непонятные слова. Днем ей бывало легче, но она по-прежнему оставалась безучастной ко всему, почти ничего не ела. С ней пытались разговаривать — она ничего не отвечала. Тогда Петр Петрович спросил, есть ли у нее какие-нибудь желания.