Дверь открылась, и в кабинет вошел лейтенант милиции. Ловко щелкнул каблуками и, поднеся руку к козырьку фуражки, бойко доложил:
— По вашему приказанию, товарищ младший советник юстиции…
— Очень хорошо, что явились, — перебил прокурор и, кивнув на стул, сказал: — Садитесь и рассказывайте.
Рыжов, щелкнув замками коричневого из толстой кожи портфеля, достал дело — стопку не подшитых бумаг в обложке — и, взвесив их на руке, положил перед прокурором.
— Тут пока еще очень мало, — поспешно предупредил лейтенант, будто боялся, что прокурор станет читать материалы следствия.
Андреев придвинул к себе материалы дела и, не открывая их, спросил:
— Что вам мешает выяснить больше?
— Я не могу допросить потерпевшую.
— Зачем?
— На лестнице было двое. Если верить Гаеву, то все произошло совсем случайно.
— Допустим, потерпевшая подтвердит его показания?
— Тогда я просто не знаю как быть… Наверное, уголовное преследование придется прекратить.
— А если бы потерпевшая в результате этого случая погибла?
— Зачем все так усложнять?
— Озерская в тяжелейшем состоянии. Я только что звонил в больницу.
Рыжов снял фуражку, положил ее себе на колени и, усиленно моргая черными, будто подведенными, ресницами сказал:
— Понимаю, товарищ младший советник… И постараюсь докопаться до сути.
— Вот этого от вас я и хотел, — удовлетворенно произнес прокурор и отодвинул от себя папку. — Можете идти.
Но Рыжов продолжал сидеть.
— У меня к вам еще один вопрос, — сказал он и виновато потупил глаза. — Как быть с Тишкиным?
Прокурор удивленно глянул на лейтенанта.
— И кражи отпали?
— Не-е. Они подтвердились. Но ребята с завода просят отдать Тишкина в бригаду. Мы, говорят, из него человека сделаем…
— Вот как! А Тишкин как на это смотрит?
— Он желает в трудовую колонию для несовершеннолетних. Там, говорит, веселее: строем ходят, песни поют и в футбол играют, а вечером кино либо концерт… И потом о еде никаких забот: кормят строго по часам.
— Выходит, в бригаде ему будет хуже?
— По его понятиям — да.
— Тогда пусть идет в бригаду. Там есть Володя Данченко…
— Я его знаю.
— Вот к нему и прикрепите. И, кроме того, сами возьмите личное шефство над парнем. Надеюсь, на этот раз ему не удастся провести вас?
Следователь густо покраснел.
Что привело Лену на больничную койку, какие причины? Рыжов терпеливо искал ту трудноуловимую суть, которую он пообещал прокурору найти. Допрашивал все новых и новых свидетелей. Но истина не приближалась, а тонула в хаосе предположений и домыслов, заведомо неправильных, категоричных суждений. Вика, не стесняясь, утверждала, что Озерская — женщина легкого поведения, к тому же воровка, и поэтому у нее нет ни совести, ни чести. Рыжов предупредил ее об ответственности за дачу ложных показаний, попросил говорить правду, но ничто не действовало: Вика не жалела черных красок для обрисовки соперницы.
К концу допроса она разрыдалась, и следователь с состраданием смотрел на ее большой вздрагивающий живот, негодуя в душе: «И зачем только это Озерская лезет в чужую семью»!».
Однако негодование Рыжова вскоре угасло. На заводе о Лене отзывались рабочие хорошо, искренне сожалея о несчастье, которое с ней стряслось. Ничего из злых и оскорбительных предположений Вики не подтвердилось. Володя, Вильчицкий, ребята и даже Наташа Скворцова — все считали, что между Леной и Аркадием только дружба, а Костя Пятикоп сказал более определенно: «У них любовь».
Последним следователь допросил Алексея Алексеевича, чтобы полностью восстановить все обстоятельства, которые предшествовали встрече на лестнице. Рыжов, уважая адвоката, постеснялся вызвать его в милицию и сам поехал в юридическую консультацию. Они уселись за узким письменным столиком, какие были у всех адвокатов, и лейтенант, смущаясь, задал свой основной вопрос, который был ему неясен:
— Это правда, что она была вашей невестой?
— Да, я считал ее своей невестой, — сухо ответил Алексей Алексеевич, неприятно задетый откровенным вопросом. По его мнению, это не имело отношения к делу и к тому, что случилось потом с Леной.
— Но ведь она встречалась с другим.
— По-моему, товарищ лейтенант милиции, вам и следовало бы записать в протокол об этом «другом» — о бригадире Гаеве.