КРУГ ПОЗАДИ
Неизвестность, словно черная штора, закрыла от Гаева весь мир. Из головы не выходил разговор с хирургом Петром Петровичем. Тот не вдавался в его душевные муки, а сказал как отрезал:
— Озерская больше не хочет вас видеть.
И все-таки через несколько дней Аркадий попытался прорваться в больницу, но его снова не пустили.
Он мучительно переживал случившееся, замкнулся. За много дней не произнес ни слова. Не выдержав, первой заговорила Лукерья Анисимовна.
— Не пора ли тебе остепениться?
— Не знаю.
— Люди уже огороды копают, а у нас все стоит. Я больна и стара, а Вика на сносях. Сад совсем запущен.
— Не волнуйтесь, все сделаю сам.
— Садись обедать.
Аркадий удивленно поднял голову: уже давно ему не предлагают в этом доме даже стакана воды. И вдруг — целый обед. Он невольно глотнул вязкую слюну — с утра ничего не ел.
— Спасибо. Не хочу, — глухо отказался он.
— Не люблю, когда ломаются. Садись и ешь, — строго приказала Лукерья Анисимовна и, взяв его за рукав, с силой посадила на стул.
Он чувствовал, что не следует соглашаться, но ароматный запах щей кружил голову, и рука сама потянулась к ложке.
На второй день Аркадий рано пришел с работы, взял лопату, грабли и пошел в сад. Прошлогодняя пожухлая трава сухо хрустела под ногами, стоял запах прелых листьев и молодых почек на деревьях. Он окинул взглядом стройные ряды яблонь, угадывая название каждой из них. «Ранет, Белый налив, Антоновка, — удовлетворенно произносил он, гладя шершавые стволы рукой. — Сад молодой, и если уродит, яблок будет тьма».
Он тщательно, по-хозяйски сгребал опавшие листья и сухой бурьян в кучки и поджигал их; стоял сизый горьковатый дым, окутавший туманной пеленой сад. Уже давно стемнело, но Аркадий не уходил из сада, сидел около потрескивающего дымного костра, шевелил жаркие угли палкой, взбивая яркие искры. Никто не подошел к нему, не поинтересовался его работой. Подворье будто вымерло. И от этого еще тоскливее было на душе. Пусть Лена не желает о нем ничего знать. Но Вика? Разве она не понимает, ради кого он трудится в саду?
Теперь, когда она не обращает на него внимания, порою очень хочется услышать от нее ласковое словцо. Но не тут-то было: смотрит, словно звереныш, своими черно-серыми бусинками. Как к ней подступиться?
Остались сырые листья и бурьян, они плохо горели. Откуда-то потянуло холодом. Аркадий встал, отряхнулся. «Как бы там ни было, а в дом идти надо», — подумал он».
В комнатах было темно — экономили электроэнергию, и Аркадий, которого уже давно никто не встречал, не зажигая свет, разделся в прихожей и, осторожно ступая, вошел в кухню. Из боковушки послышались приглушенные стоны и причитания, и он остановился как вкопанный.
— Боженька родненький, ты один у меня на свете, с кем я могу поделиться… Только ты видишь мое горюшко: никому я стала не нужная, и ребеночек мой не нужный. Он стучит уже ножками, а мне страшно… Других мужья в роддом отвезут, а я поеду сама, других с цветами встречают, а меня никто не встретит… Боженька родненький, боженька милосердный, помилуй меня и спаси! Прошу тебя слезно! Я всю жизнь буду тебе молиться! Только тебе одному…
«Что же это получается? — с ужасом спросил себя Аркадий. — Неужели Вика — богомолка?»
— Святой крепкий, святой бессмертный, помилуй меня!
Аркадий щелкнул выключателем, решительно открыл дверь и шагнул в боковушку. Под иконами тускло светила лампада. Спертый запах горелого масла и плесени остановил его на пороге. Вика лежала ниц, распластав руки на полу, и ее худенькое тело судорожно вздрагивало.
— Что ты делаешь, Вика? Встань!
— Боженька милостивый, образумь нашего папочку! Отвороти его лицо от разлучницы! Боженька! Боженька!..
Голос у нее был хриплый, надорванный: видно, уже давно она причитала тут… «Так и рассудка лишиться недолго», — подумал Аркадий и взял Вику за плечи.
— Не трогай меня! — визгливо закричала она. — Уйди, нечистая сила! Скройся с глаз моих!
— Не строй из себя юродивую.
— Нехристь ты! Безбожник!
— И откуда ты слов таких набралась?
— Не твое дело!
— У тебя, Вика, среднее образование, ты комсомолкой была… Зачем же ведешь себя, будто кликуша?
— Ты меня сделал такой! Ты!.. — в исступлении крикнула она и, сбросив его руки, вскочила на ноги.
Лицо ее было искажено болью и отчаянием, губы, как в ознобе, часто подергивались. «Если оставить одну, пропадет», — подумал Аркадий и привлек ее к себе.