— Да у нас тут не дикие леса, — раздражённо ответил Золто. — Вполне себе прогрессивные леса. Между прочим, в Вохотме на лесопилке автоматон работает.
— Оооо, — протянул я. — Автоматон — это серьёзно. А что он делает?
— А штиль его знает, — махнул рукой Золто. — Может, пилит, а может, грузит. Я видел его: такой здоровенный ящик железный с дырками, а из него торчит вроде как громадная рука… эй! Эй!
— Чего эйкаешь, — удивился я, оборачиваясь — и увидел Ногача, который во всю прыть бежал за тепломобилем. Догнав его, он подпрыгнул, ухватился за откидной верх и повис сзади.
— Ногач! Постой!
Я припустил следом; тепломобиль как раз встал на перекрёстке и сигналил, чтобы его пропустили. Но не успел я подбежать, как он повернул направо и погрохотал дальше.
На следующей улице повторилось всё то же самое: петляя по переулкам, чёрный мобиль двигался не намного быстрее бегущих нас, но мы не могли его догнать, как не старались. Золто поначалу вырывался вперёд, но затем начал отставать от меня, тяжело дыша. Я же берёг дыхание и просто старался не упустить мобиль из виду. И тут, к моей досаде, он выехал на какую-то довольно широкую просёлочную дорогу, развил хорошую скорость и исчез за поворотом. Я остановился и опёрся руками о колени, Золто просто ничком свалился в придорожную траву.
— Что за штиль? — спросил я, отдышавшись. — Ветра разбери этого болвана деревянного, что ему взбрело в башку его дубовую? Где его теперь искать?
Золто перекатился на бок и посмотрел на меня хитро.
— Как есть городской, — усмехнулся он. — Могли и не бежать никуда. Сейчас всё узнаем.
Он встал и огляделся. Затем снял шапку, запихал её в карман, пригладил волосы и медленно, вразвалочку, пошёл вперёд по дороге.
— Иди медленно, — сказал он мне. — И руки из карманов вынь. Иди как я.
Ведьмачонок улыбался, вертел головой и, очевидно, наслаждался прогулкой. Периодически он приглаживал волосы рукой.
Не прошли мы и пары сотен алдов, как услышали чей-то сварливый голос из сада:
— Молодой да дурной! Продует уши-то, будут болеть. Мама тебе не говорила шапку по холоду носить?
На забор опиралась круглолицая старушка, чья голова была повязана шерстяным платком. Такая не замёрзнет.
— Так тепло же, — вежливо возразил Золто. — Солнышко пригревает.
— Пригревать-то оно пригревает, а с земли уже морозом тянет. До зимы-то с гулькин нос всего. Вишь, как лист лёг? Лицом вниз. Морозная зима будет, я тебе говорю. Страшная зима.
— Ваша правда, — поддакнул Золто. — Рябины страсть как много.
— А как гуси улетали? Высоко, и не слыхать как кличут, — продолжала она.
— Да и муравейники высокие. Шишки здоровенные на елях.
— А мыши! У меня кот уже столько наловил мышей, что от еды нос воротит. Мы загодя пять поленниц сложили — против трёх в прошлом году.
— Да в прошлом году какая зима, — Золто подошёл поближе. — Название одно, а не зима. Мы дров и половину не сожгли. А вот говорят, двадцать восемь лет назад была всем зимам зима!
— Ооооо, — заохала бабка, — такая была зима! Мы и лапником, и снегом яблони закрывали — всё равно пять вымерзли насмерть. А какие были яблони! Золотой налив! Золотой! Смотришь на яблоко — все зёрнышки видны. И вот они-то и помёрзли! Краснобочки остались, кутейка как-то тоже выжила, а весь золотой налив помёрз.
— Вот беда, — покачал головой Золто.
— А эта зима-то ещё пуще будет, вот увидите! Двадцать восемь лет прошло, значит снова пора. Ещё дед мой всё подсчитал по старым ежегодникам: каждые двадцать восемь лет, значит, двойная зима. Мы ходили к мэру, говорили, запасы надо делать. А он — какие запасы? Все запасы есть.
— Ну, у них-то может и есть, — засмеялся Золто. — Чтобы мэр даже зимой без еды остался — не бывало такого!
— А вот и было такое, — ответила бабка. — Вот… в семясот втором году было такое. Мор весной пришёл, все коровы, кони все передохли. Летом — ни дождинки. Зерна даже на посев не собрали. Ни ягод, ни грибов. Люди лебеду ели, жёлуди.
— Ой, беда, — расстроился Золто. — И вы голодали?
— А вот чем ты меня слушал? Дед мой всё подсчитал. Говорит: будет мор, засуха. Циклы, значит, плохо так совпали. Так мы всю скотину продали в Почерме в первую весну. Купили пшеницы, ячменя, все амбары набили. Все соседи смеялись: посевного на сто десятин, а пахать не на чем. А мы тот год и не сеяли. Зато потом уж мы смеялись: когда к нам весь город ходил, покушать просил. Так что мэр голодал, а мы голода не знали. Мэр сам у нас столовался, в сенях ручкался, мол, разлюбезные мои, соловьём пел. У нас-то хлеб каждый день пекли. А за оградой стояли, да. Мне жалко их было — я маленькая была. Они стоят — валенки плохие, сами худые — и молчат. Вот мама напечёт пирожков, а я пару пирожков со стола и за пазуху — и на улицу. Ну, и сую кому-то, кто похудее: нате мол, ешьте. Уж как благодарили меня! Спасительница, говорили. В ноги падали. Нас все потом уважали. Следующие все года как дед мой скажет, так и делали. Скажет скотину резать и мясо солить — все режут и солят. Скажет только горох сеять — только горох и сеют. Мы главнее всех были. Нами Вохотма поднялась. Да сейчас только…
— Дела, — сказал Золто, достал из кармана шапку и надел. — Значит, зима будет суровая?
— Очень суровая, — сказала бабка твёрдо. — Всё помёрзнет.
— А мы тут поговорили с одним человеком, он говорит, что по современным расчётам будет довольно тёплая зима.
— Сувременный ращёт, — сплюнула бабка. — Кто это вам такую чушь-то сказал? А?
— А мужчина, который на чёрном мобиле тут порой ездяет. Я и не знаю, как его звать.
— Чора его звать! Чора Кавырлевич, Пронатон его фамилия. Так он же дурачок приезжий, что с него взять. На Водовозной поселился. Теперь ездит на этой железке день-деньской туда-сюда мимо моего дома, дудит, курей пугает. Один только раз зашёл поздороваться, принёс мне бонбонерку, на бонбонерке надпись: Самиге Янбасаровне. А я не Самига, а Салима. Дурачок, я же говорю. Дом выстроил с колоннами, выкрасил всё в красный, а в саду — болванов деревянных понаставил. И жена его тоже дура. Одеждой, говорят, торгует. Бабскими пододёвками она торгует. Срамота! Да и вы дурни, что его слушаете. Время только с вами теряю, а у меня куры некормлены. Думала, вы с умным человеком побеседуете, ума наберётесь. А вы ни штиля не понимаете. Тьфу! Да чтоб вас…
Салима Янбасаровна, что-то бормоча, ушла в сад.
— Ну вот, — сказал Золто. — Чора Кавырлевич Пронатон, Водовозная улица, красный дом с колоннами. Можно было и не бежать никуда.
Я стоял, раскрыв рот.
— Золто, — сказал я восхищённо. — Мы неплохая команда.
— А? — он удивлённо посмотрел на меня.
— Ветра, ты лихо всё узнал!
Золто махнул рукой.
— Делов то. Тут же глушь, все друг друга знают. Узнать про кого-то что-то несложно. Сложнее, чтобы про тебя что-то не узнали.
Где Водовозная улица, Золто знал. На ней селились местные, по выражению Золто, «жилы», то есть, зажиточные граждане. Дом Чоры действительно отличался от остальных. И не только тем, что был выкрашен в красный цвет.
Во-первых, у него не было забора. От дороги землю Чоры отделял не штакетник, а широкая полоса красного гравия.
Во-вторых, перед домом был не разросшийся яблонево-грушевый сад, который разводили здесь обычно, и даже не цветник, а аккуратно постриженный газон. К дому вела аккуратно посыпанная гравием дорожка, и уже знакомый нам старинный тепломобиль был припаркован у украшенного колоннами портика.
Но самое удивительное, что на газоне, под деревянными навесами, за маленькими столиками сидели одетые в вычурные наряды манекены. Я заметил парочку алых и белых сюртуков, жёлтое коктейльное платье и обшитый галуном мундир. Всё вместе создавало образ несколько безумного пикника. Я присмотрелся, и увидел, что один из манекенов был облачён в знакомую мне одежду: кожаный плащ, красную куртку и драные коричневые штаны.
Волна облегчения затопила меня. Успели, какое счастье!
— Ногач! — закричал я, всё ещё не пересекая невидимой границы чужой земли. — Эй, Ногач! Привет! Это мы! Мы нашли тебя! Иди сюда!