Ликс замахал руками и скривился.
— Кружится голова, неприятно. Будто заболел. Нет, в другой раз. Сейчас даже думать об этом неприятно.
— Сейчас ты, скажем так, немного хлебнул из глубины, Ликс. Я помог тебе это сделать, но основную работу ты сделал сам. Чем глубже ты будешь погружаться, тем сильнее будет твоё сердце, и тем лучше ты будешь владеть своей способностью. Если ты будешь исследовать свои глубины решительно и спокойно, вливать в себя эссенцию, изучать и применять Максимы и непреклонно следовать пути истинного Алого, ты однажды сможешь постичь искусство формирования своей Реалиоры. Возможно, даже не одной.
— Так просто?
— Это самое сложное, Ликс, что только есть под небесным ветром. Ты сейчас не сделал даже четверти шага, а уже устал. Рессам же погрузился на невероятную глубину. Его понимание природы Хаоса, природы Алой эссенции несравненно, и именно потому его массивы и Великие Печати превосходят все существовавшие до него. Он может, глядя на проект Великой Печати, внести три-четыре исправления, и она станет вдвое эффективнее. Он видит ошибку в созданном массиве, и чувствует, каков он должен быть. И его Реалиора Пространства может перебросить предмет или человека на десятки тысяч газаров так же просто, как я перемещаю чашку по столу. Наша сила и процветание зависят от Рессама. Как и от каждого Архонта. Девятка Архонтов значит для Ван-Елдэра едва ли не больше, чем все остальные Алые, вместе взятые.
Ликс хмыкнул.
— Ну, если он такой могущественный, то с ним ничего не должно случиться.
— Сейчас странные времена, — устало сказал Вилириан. — Мне уже кажется, что может случиться что угодно. Пошли домой. Мне нужно подготовиться, чтобы запустить большой массив Рессама и найти его.
— А как ты-то его запустишь?
— Реалиорой Воли, конечно.
— А ты сможешь?
— Думаешь, Архонта Непреклонности так называют за строгость со своими детьми? — усмехнулся Вилириан. — Если надо, то я могу всё.
Глава 26. Река
Первое, что я почувствовал — головную боль. Судя по всему, именно она меня и разбудила. Не открывая глаз, я плыл внутри этой монотонной боли, которая набегала волна за волной, будто хотела укачать меня, как мать — ребенка. Но вместо убаюкивающего сна я ощущал, что в мои виски врезаются острые камни. Ц-ц-ц, ц-ц-ц, ц-ц. Их острые грани царапают мой череп изнутри, боль отступает и снова накатывает вместе с новой волной. Бьется и бьется о мою бедную голову.
Я даже попытался было уснуть снова, но от этой извращенной попытки меня начало еще и мутить. Я открыл глаза. Их тут же резанул серый холодный свет; головная боль, а с ней и качка усилились. Перед моими полузакрытыми глазами раскачивался потолок, сложенный из темных досок, вторя маятнику у меня в висках. Бам-бам-бам.
Хуже похмелья в своей жизни я не помнил. Ужасно было еще и то, что пьянки накануне я тоже не помнил, помнил только, как собирался её затеять. Вот это самая грустная часть хорошей вечеринки: ты не только умираешь с утра, но и не помнишь тех вещей, которые стоили того, чтобы сегодня так страдать. И стоили ли? В такие моменты я совершенно искренне презирал себя. Как-никак, а мне не шестнадцать лет уже, пора знать меру. Ничего хорошего в таких вот мучительных пробуждениях я не видел. Как и в том, чтобы совершенно утрачивать контроль — что, по всей видимости, и произошло со мной вчера.
Ветра, и как теперь хоть что-то вспомнить? От любой попытки подумать голова начинала трещать еще сильнее.
Смотреть на раскачивающийся потолок я больше не мог. Внутри меня ворочалась мутная волна, требующая немедленных действий. Я сполз с кровати, по-прежнему плохо различая что-то из-за мучавшего меня света. Попытался влезть в свои ботинки, но пальцы рук не слушались, и я побрел как был — в носках. Хорошо еще, что не голый. Видимо, сил снять обувь мне вчера хватило, но — только и всего. До двери я добирался, качаясь, постоянно припадая то на одно колено, то на другое, и хватаясь руками за стены. Я сбил по пути стул и боком напоролся на угол стола, взвыв даже не от боли, а от бессилья. Мне никак не удавалось двигаться прямо. Ноги меня не держали, голова кружилась, пол казался качающейся, ужасно нестабильной поверхностью, опереться на которую у меня никак не получалось. Это определенно было самое худшее пробуждение в моей жизни. Больше никаких вечеринок, никогда!
Дверь распахнулась наружу, и, я не ожидая этого, выпал из нее в какую-то холодную лужу. Откуда здесь столько воды? Я что, в каком-то притоне? Даже думать не хотелось, как и почему я оказался… там, где оказался.
Меня оглушил истошный крик каких-то птиц, окатила волна холодного воздуха и ослепил яркий свет. Не в силах терпеть всё это, я зажмурился и, проклиная все и сразу, свернулся калачиком и попытался умереть прямо здесь.
— Доброе утро!
Умереть мне не дали. Чьи-то цепкие пальцы ухватили меня за плечо и вытащили из лужи. Я попытался вяло сопротивляться, кажется, даже что-то сказал, но сознание и тело снова рассоединились, я упал куда-то в темноту.
Через секунду (во всяком случае, мне так показалось), меня что-то ударило, и тут же стало холодно и мокро. Я распахнул глаза, смаргивая ледяную воду и осматриваясь.
— Я что, на корабле?!
Я сидел на деревянном стуле. Справа от меня был низенький, по колено, деревянный бортик, а за ним катились мутно-серые волны с белыми барашками. За ними виднелся скалистый берег и кромка леса. Под ногами был грубый дощатый настил, изрядно побитый, посыпанный какими-то ошмётками коры.
Вот, значит, что у меня за похмелье! Я на корабле. Мир качается не только в моей голове. Еще плохо соображая, я повернул голову влево и обнаружил что-то вроде невысокого строения на палубе. Понятия не имею, какое название может иметь деревянная коробка, с окошками, вероятно — каюта. У неё было несколько дверей, и перед одной из них стояла, уперев руки в бока, сердитая рыжеволосая девушка. У ее ног валялось пустое ведро. Я перевёл взгляд с ведра на её сапоги, зачем-то изучая их. Хорошие сапоги. Ветра, как болит голова!
Из сапог девушки торчали стройные ноги в темно-зеленых брюках, из них росло туловище, в такой же по цвету куртке с многочисленными карманами. Венчало это все симпатичное, в общем-то, лицо, которое разглядывало меня хмуро и, пожалуй, презрительно.
Ситуация складывалась явно не в мою пользу. Видимо, мне предстояло как-то оправдаться. В том, что я совершенно не помню. Ну, какой же позор! Я был готов проклясть себя смертным проклятием, лишь бы никогда больше не оказываться в такой вот идиотской ситуации. Впрочем, не в первый раз. Никаких вечеринок больше!
— Слушай, — начал я осторожно, — наверное, это не очень хорошо звучит, а выглядит еще хуже, но я совсем ничего не помню, — я изобразил обезоруживающую улыбку, надеясь, что язык при этом не вываливается из моего рта.
Девушка напротив выгнула бровь, давая мне понять, что улыбка не сработала.
— Это не потому что я тебя забыл или… — мне никогда не давалось красноречие до завтрака. — Что бы я ни делал накануне, это точно был не я. Я очень уважительно отношусь к девушкам, особенно таким хорошеньким… — бровь вернулась в хмурое положение. — Ко всем девушкам! — попытался я исправить положение. — Ты сейчас мне наверняка не веришь, но на самом деле, я совсем не такой, как мог показаться тебе вчера. Что бы я там ни говорил или делал, это делал за меня алкоголь.
Честно говоря, слова давались мне с большим трудом. Голова все еще гудела, а непрекращающаяся качка только усиливала рвотные позывы. Больше всего мне хотелось сейчас прикрыть глаза и ни о чем не думать, но передо мной возвышалась явно обиженная и возмущенная мною девушка. Учитывая ее методы пробуждения, игнорировать ее чувства не стоило.
— Послушай, — продолжил я с новым пылом, — если я тебя как-то обидел, или… — я поморщился, — сделал что-то дурное, я извиняюсь. Если я там, не знаю, грязно приставал, — я поморщился, — я искренне прошу прощения. Может тебя утешит, что сейчас мне так плохо, ты даже не представляешь себе, как!