— Мы обсудим парадокс более фундаментальный, — сказал Дэнису Пьятт, — малым проявлением которого выступает дверь, через которую вы вошли. А более существенно, разумеется, само Дружество. То, что мы здесь сидим и обсуждаем его.
Но Дэнис ничего не обсуждал. Ему нечего было сказать. Чем, в самом деле, мог он ответить на заявление, что, войдя в телефонную будку «Благотворительного восточного общества», он фактически покинул время и оказался за его пределами, завис между актуальным и гипотетическим, в среде не вполне существующей, невзирая на уверенную прочность паркета и надёжное покалывание виски на языке; что в этих вневременных и неизменных палатах заседает общество — «не совсем содружество», говорил Давенант, «ибо такое название носило бы сентиментальный и безвкусный, а то и попросту неверный, характер; поэтому мы зовёмся Дружеством» — мужчин и женщин, которые каким-то образом умудряются внедряться в поток прошлого и, пользуясь своим предзнанием о нём, изменять события, а следовательно, и будущее этого прошлого, будущее, продуктом которого были сами изначально: что мир, породивший Дэниса, мир, знакомый ему в 1956-м, весь порядок вещей, все его воспоминания фактически зависят от воли членов общества и в любой момент рискуют измениться, хотя сам он об этом не узнает никогда; и что его просят присоединиться к ним в этом деле — он услышал слова приглашения, произнесённые пугающе обыденным тоном, и ум его затопили понятия, которые он, однако, не имел возможности как-либо осмыслить; и он не нашёл что ответить.
— Теперь вы видите, — говорил сэр Джеффри, глядя не на Дэниса, а на свой виски, — почему я не стал объяснять вам всего этого в Хартуме. Слова подыскать непросто. Здесь, в Клубе, вне любой системы отсчёта, объяснения возможны. По крайней мере, описательные. Надо думать, не будь у нас такого места, мы бы все с ума посходили.
— А я вот и думаю, — произнёс Пьятт, — не могло ли всё же случиться этого, вопреки всему. — Он ни на кого не смотрел. — В смысле, не могли ли мы сойти с ума.
Мгновение все безмолвствовали. Бармен покосился на них, вероятно, определяя, не требуется ли разбить это молчание своими действиями. Затем Пьятт заговорил опять.
— Конечно, имеются определённые ограничения, — сказал он. — Парень, открывший возможность перемещения во времени, был американцем; он полагал, что доказал принципиальную возможность перемещения только в одну сторону, в прошлое. В некотором смысле это так и есть...
— В некотором смысле, — перебил его сэр Джеффри, — но неверно в общем. Вероятности куда обширнее, чем он предполагал. Или, точнее, предположит, поскольку с вашей точки зрения всему этому лишь надлежит ещё произойти, а это расширяет возможности прямо здесь и сейчас, поскольку, видите ли, что одному будущее, то другому прошлое. (Вы привыкнете к этому, дорогой мальчик. Повторить заказ?). Прошлое — единственная область времени, где у нас имеются непосредственные интересы; единственная сфера, где наши труды будут во благо.Так уж вышло. Поэтому существуют естественные ограничения; верхней границей в будущем выступает время, когда было совершено открытие вышеозначенного процесса, а нижней границей, в прошлом, — основание самого Дружества. Волею Сесила Родса это произошло в 1893-м.
— Как вы сами понимаете, бессмысленно было бы возвращаться в моменты прошлого, предшествующие возникновению общества, — сказал Пьятт. — Это самоочевидно.
— Наложено ещё одно ограничение, — продолжал сэр Джеффри. — Правило хорошего тона, так сказать. Мы воспрещаем человеку возвращаться в уже посещённое им время, по крайней мере, в ту же часть света. Имеется опасность — поразмыслите и увидите, что я прав — столкнуться с самим собой в предыдущей или последующей миссии. Вывести из равновесия, скажу я вам. Полностью сбить с толку. Фокус и сам по себе-то весьма сложен.
Дэнис снова обрёл дар речи.
— Зачем? — выговорил он. — И почему я?
— Зачем? — повторил сэр Джеффри. — Ответ записан в учредительном документе общества: сберегать и расширять могущество Британской империи во всех частях света, защищать её от всевозможных опасностей. И далее, следить за миром во всём мире, поелику это не противоречит первой задаче; наш опыт показывает, что они, как правило, равнозначны. Последнее: сохранять дружеские отношения между собой, и также не в ущерб первой задаче, хотя такие конфликты, смею я надеяться, немыслимы, не считая обычных споров.
— Общество было задумано как тайное, — вступил Пьятт. — Родсу понравилась эта идея: своего рода имперские иезуиты. В действительности реальной нужды делать его тайным не было, пока не... пока общество не переродилось в Дружество. Возню с чужим прошлым восприняли бы превратно. Поэтому секретность важна. И хорошо, что Родс настоял на ней. Безусловно, он не возразил бы против таких масштабов деятельности общества. Он желал, чтобы мир принадлежал Англии. И не только мир. «Луна тоже», говаривал он частенько. «Я часто заглядываюсь на Луну».