Наконец восседавшая во главе стола Хантингтон отставила пустой бокал в сторону.
— Мистер Уинтерсет, — мягко промолвила она. — Мне кажется, уместно будет моё участие в беседе. Давенант, если вы не против, присядьте на минутку и перестаньте над нами нависать. С вашего разрешения, мистер Уинтерсет... Дэнис... я бы хотела описать вам состояние мира, известное нам как Исходная Ситуация, несколько подробней.
Она грустно оглядела Дэниса и сплела пальцы перед собой на столе. И заговорила низким голосом, так что Дэнис неоднократно был вынужден уклоняться вперёд, чтобы слышать её отчетливей. Она поведала о последних днях Родса, печальных и омрачённых неудачами, о том, как мерзавец доктор Джеймсон, его подхалим, учинил злополучный рейд, приведший к войне с бурами; о позорном исходе той войны, поражениях и жестокостях британских войск, брутальной неуступчивости обеих сторон. Она рассказала, как примерно в те же годы европейские государства, конкурировавшие в Африке, вовсю копили оружие и оснащали механизированные армии, численностью не имевшие себе аналогов за всю историю мира, о том, как в августе 1914-го эти звери наконец сорвались с цепей, но оказались не готовы к тому, что их ожидало: армейское командование жило ещё в прошлом веке, однако сражались войска оружием невиданно смертоносным. Например, станковые пулемёты: казалось, никто не осознавал поначалу, что это оружие навеки изменило историю войн, и хотя младшие чины и офицеры без комиссии вскоре убедились в этом на собственном опыте, командиры, по всей видимости, так никогда и не поняли этого. Первая битва при Сомме: волна за волной британцы накатывают на позиции немецких войск, и пулемёты косят их, точно спелую пшеницу. Потери составили четверть миллиона человек{4}. И однако ж, генералына протяжении четырёх долгих лет войны посылали свои войска в атаки на пулемёты.
— Но они ведь знали, — не удержался от возражения Дэнис. — Они должны были знать. Пулемёты применялись против туземных армий по всей Империи на протяжении ряда лет. В Афганистане. В Судане и других африканских краях. Они должны были знать.
— Да, — согласилась Хантингтон, — они знали. Однако в Исходной Ситуации это знание было проигнорировано. Они слепо бросали войска в атаку и допускали ужасные ошибки. Почему? Как могли они повести себя настолько глупо, генералы и государственные мужи, которые в известном вам мире действовали мудро и успешно? По одной-единственной причине: им недоставало помощи и советов группы мужчин и женщин, которая видела все эти ошибки, могла себе позволить действовать в тайне и располагала достаточными связями в одном из правительств — к слову, не самом глупом среди правительств сражающимися стран. Тем не менее, несмотря на все наши усилия, задача эта решается нелегко.
— Чертовски нелегко, — добавил Пьятт. — Фактически вопрос всё ещё подвешен.
— Позвольте, я продолжу, — сказала Хантингтон.
Она повела рассказ дальше: длинные руки сложены на столе, взор теперь опушен. Поведала, как в конце концов миллион человек, целое поколение, сложил свои головы на полях европейских битв, и в их числе люди, без которых Дэнис себе не представлял формирование современного мира. Гротескный тиранический режим, именовавший себя социализмом, подчинил ослабленную войной Российскую империю, и лишь вмешательство полностью мобилизованных США наконец привело к размыканию жуткой блокировки, навеки изменив — до неузнаваемости — всемирную историю. Она рассказала, как на разрушенную Германию были наложены унизительные репарации (сравнить только с мудрыми решениями Монакской конференции, которая попросту восстановила существовавший до Бисмарка пэтчворк немецких государств и княжеств!), уязвлявшие немецкий дух; как пришёл к власти безумец, оседлавший трудновообразимую войну возмущения и юдофобской истерии.
— Да, это полностью устранить не получилось, — сказал Дэнис, — не так ли? Я это помню или почти помню; оно случилось как раз незадолго до начала моих связных воспоминаний. Еврейские погромы по всей Германии.
— Да, — мягко ответила Хантингтон.
— Да. Ужасно! Милые чудаковатые немцы и штанах-ледерхозе, домики с часами-кукушками — и тут вдруг жуткая тёмная сторона проявилась. Тысячи евреев, не исключая весьма высокопоставленных персон, были вынуждены эмигрировать из Германии. Они лишились всего. Нападения на синагоги, увольнения профессуры. Кажется, даже Эйнштейн на некоторое время покинул Германию?
Хантингтон позволила ему выговориться. Когда Дэнис умолк, исчерпав свой багаж знаний о предмете, и ощутил на себе взоры членов общества, Хантингтон продолжила разъяснения. Но Дэнис оказался не в состоянии осмыслить услышанное. Этого попросту не могло случиться. Это какой-то сон, гротескный кошмар. Зверства такого масштаба, что лишь психопаты могли замыслить и осуществить их, да и то, только при содействии сильной и извращённой науки. Когда в рассказе снова возник Эйнштейн, а Хантингтон описала неумолимое сползание невежественного мира к леденящему кровь противостоянию равных сил, разрешить которое можно было лишь ценой гибели цивилизации или даже самой жизни на Земле, Дэнис почувствовал, как в горле у него поднимается унизительный жалобный вопль; он закрыл лицо руками, отказываясь слушать дальше.