— И сколько ж раз с тех пор мир разветвлялся? — произнёс Маг. — Сколько раз его сгибали и переламывали? Тысячу? Десяток тысяч? С каждым разом он умалялся, с каждым разом приходилось его втискивать во всё более тесное пространство, и он скручивался, наслаивался на себя, подобно раковине моллюска; ослабевал по мере накопления изменений, а ткань его теряла прочность на разрыв. Сколько раз?
Временный президент ничего не ответил.
— В таком случае вам должно быть понятно, — сказал Маг, — о чём вас попросят. Отыскать перекрёсток, ведущий сюда, и не дать миру повернуть на него.
— Да.
— И каков будет ваш ответ?
Временный президент не подготовил ответа на этот вопрос, поэтому смолчал. Он чувствовал себя одновременно отяжелевшим и бестелым. Не без усилий он поднялся из кресла и пересёк застеленную полинявшим турецким ковром комнату, направляясь к высокому окну.
— Пожалуйста, покиньте мой дом, — сказал Маг, тоже поднявшись. — У меня этой ночью будет много дел... если миру суждено прекратить своё существование.
— Куда же мне направиться?
— Вас найдут. Думаю, ждать недолго.
Он не оглянулся, покидая комнату.
Временный президент отстранил тяжёлую штору, которую задёрнул раньше драконид. Куда же мне направиться? Он посмотрел на площадь, в такой поздний и дождливый час совершенно пустынную. Неправильных очертаний перекрёсток трёх улиц, мокрая мостовая, булыжники блестят, словно снесённые яйца. Место это явно старое, окна выходили на него не меньше двух веков — и ничто не давало оснований предполагать, что три улицы не пересекались здесь гораздо раньше.
Однако всего лишь за несколько десятков лет до этого момента, когда временный президент в последний раз шёл по городу за пределами «Благотворительного восточного общества», перекрёстка тут не было. Тогда город этот был Лондоном; не так сейчас. Три этих улицы и булыжники в 1983-м тут отсутствовали; в 1893-м тоже. Однако в какой-то момент двадцать первого (?) века появились. Казалось, однако, что они тут расположены со времён незапамятных, знакомы каждому обитателю этой части города, как и, между прочим, временному президенту, на них смотрящему. В каждом из двух освещённых газовыми рожками ресторанчиков на двух углах площади присутствовал мужчина в мягком кепи, держал в руке стакан и без всякого удивления, точно из окон собственного дома, взирал на площадь.
Итак, кто-то нарушил правила? Другого объяснения попросту нет.
Разумеется, никто, ни Дэн Фашэнь, ни Давенант, ни сам временный президент, не догадывался, что обнаружится в этой экспедиции, первой вылазке Дружества в будущее: будущего, в конце концов, не существует (Дэн Фашэнь на сей счёт высказывался совершенно определённо), но не только в этом дело. Как напоминал Давенант, само Дружество, в предположении непрерывности его существования, будет, несомненно, менять реальность в прошлом и выдёргивать землю из-под ног в том будущем, куда нанесёт визит временный президент. Дэн Фашэнь удовлетворённо констатировал, что лишь это будущее, окончательное будущее, сумма всех промежуточных ревизий, может быть запломбировано, если подобное вообще реализуется. И лишь в это будущее Дружеству имело смысл заглядывать: узнать, чего они добьются и как надлежит этого добиваться, выяснить, по предсмертным словам Георга V, «как там Империя».
(«На самом деле, кстати, он этих слов не произносил», любил повторять Давенант. «О них, разумеется, сообщили официально, а королева с сиделками убедили себя, что именно эти слова они расслышали. Но бедолага под конец малость не в себе был. Он прошептал не как там Империя, а на кой мне Империя, название популярного фильма. Так получилось», добавлял он мрачно, «что я при этом присутствовал».)
Первый вопрос — насколько далеко в будущее заглядывать Дружеству? Те, кто, в отличие от Пьятта, не считал безумием всю затею, проголосовали за следующую среду и исход очередного дерби. Дэн Фашэнь усомнился, что мощность броска поддаётся точному расчёту: мнимые будущие мнимых прошлых, рассуждал он, едва ли управляемы даже самыми тонкими инструментами ортогональной технологии. В итоге сошлись на первых десятилетиях следующего века, как раз за пределами собственного жизненного срока посетителя (правило хорошего тона по каким-то причинам действовало в обоих направлениях), и покороче, пожалуйста, покороче: разведал обстановку, и назад.
Второй вопрос — кого отправить в экспедицию? Временный президент решил его, прибегнув к привилегии, которую выдумал в этот самый миг, и тем завершил дебаты. (Интересно, почему он настоял на этом? Я не уверен в ответе, но вряд ли дело было в авантюризме, любопытстве или иной прихоти: любые черты характера, достойные таких определений, затёрлись на многотрудном пути к посту временного президента Дружества. Быть может, наиболее правдоподобным объяснением послужит чувство долга. Быть может, он хотел остеречь других или терзался странными предчувствиями. Чувство долга, предчувствия... перед чем? Чего же?)