Или Давенант. Давенант, вечно цитировавший Хайяма:
— Есть, — сказал Маг за его спиной, — и другой, о котором ты не подумал.
Временный президент выпустил штору и отвернулся от окна. Маг стоял в дверном проёме, с гроссбухом в руках. Он не смотрел на временного президента и всё же, как тому показалось, наблюдал за ним; глаза его были слепые, как у статуи.
Есть и другой... Да, понял временный президент, этот другой тоже мог навлечь такие последствия. Другой, не столь искусный, как, скажем, Давенант, но наделённый достаточными полномочиями для подобных действий или, возможно, долженствующий получить их в будущем. Временный президент не признавал за собой таких умений, крепости нервов и пробивной мощи.
Но кого ж ещё за это винить, за неестественную приспособленность никогда не виденного раньше мира к его вкусам?
— Между временем, когда твои товарищи приняли решение запломбировать наш мир, — произнёс Маг, — и моментом, когда ты здесь стоишь, ты наверняка сам его и вызвал к жизни. Не нахожу более правдоподобного объяснения.
Временный президент стоял, огорошенный масштабом изменений, которые ему, очевидно, следовало приписать. Миллион лет, не меньше, миллион. Откуда он знал, с чего начать? Как нашёл время, где нашёл?
— Мне позвонить, чтобы тебя вывели, — проговорил Маг, — или ты сам найдёшь дорогу?
Дэн Фашэнь это всегда говорил, и всем, кто путешествовал там, было ясно, что так оно и есть: мнимые будущие и прошлые ортогональной реальности мнимы лишь в том смысле, в каком и комплексные числа (весьма схожие с ними). Человеку, ступающему средь них, они кажутся реальными, пускай и весьма странными; и лишь для остальных, существующих под углом к избранному будущему или прошлому, выглядят они продуктами воображения. Всю ночь временный президент бродил по городу, мерял его шагами размеренными и неторопливыми, но в груди у него не прекращалась дрожь; он ждал, что с ним станется, и обозревал сотворённый им мир.
Конечно, миру этому дальше так существовать было нельзя. Ему вообще нельзя было возникать; его личный грех (если это его личный) вызвал этот мир к жизни, и покаянием за грех станет уничтожение мира. Маг, выслушав его признание (которое временный президент оказался бессилен от него скрыть), намекнул, что мир необходимо уничтожить, загасить, словно свечу. И однако, временному президенту отчаянно желалось сохранить его, сберечь; он всеми фибрами души стремился продолжить его существование вечно.
Вот полубожественные нелюди, ангелы, о которых ничего надёжного нельзя было утверждать, существа низших рас, занятые непонятно чем, и всё же (уверен был временный президент) без их усилий этот мир не мог бы функционировать. Они проживали (бессчётные?) жизни, недоступные людскому уму, как и, вероятно, умам Магов, постоянно искавших сведений о них; Маги, высшие гоминиды, вежливые и мудрые, но непоколебимые в своей цели, вели простой и одинокий образ жизни (а где их женщины? Чем занимаются? Существуют ли вообще?), однако исследования, которым они уделяли время в своих обшарпанных палатах, каким-то образом воздействовали на жизнь обычных людей и, вероятно, направляли её. Людей таких, как он сам, умных и занятых, со всеми их изобретениями, политическими склоками и прочими затеями. Меньших гоминидов, сильных, простодушных и забавных, вроде миролюбивых троллей. И драконидов.
Мир этот не просто населяли различные расы разумных созданий; нет, было во всём этом нечто куда более сложное. Жизни рас протекали в обособленных вселенных смысла, различных отсеках реальности, как если бы одновременно разворачивались, постепенно переплетаясь и сталкиваясь до противоречивости, четыре-пять разных сюжетов, словно романы авторов неодинакового таланта и стиля: вот исполинская матрёшка, вместившая безжалостное полицейское государство, а в неё свой черёд вложена диккенсианская структура, полная юмора и эксцентричности. Переплетение взаимосключающих мирозданий, комичное, словно скетч из «Панча», и вместе с тем, вероятно, трагичное. А может, ни то ни другое. Может, оно просто существует, соизмеряясь с тем, чем определяется вес всех фантазий: реальностью.
Перед рассветом временный президент оказался у резного каменного парапета с видом на разворотное кольцо трамваев. Вагон трамвая только что закончил рейс, из него высадились кондуктор и вагоновожатый, приземистые гоминиды в шинелях и кепи. Орудуя длинными сильными руками, они начали разворачивать вагон и готовить к обратному рейсу. Временный президент наблюдал эти обыденные манипуляции с таким чувством, словно его обонянию знаком запах салона, а осязанию — ощущение отполированных скамей под седалищем. Он знал, однако, что вчера трамваев в этом городе не было. А сегодня они возникли, как и история их курсирования, насчитывавшая десятилетия.