Она потянулась к фонтану, брызги оросили пеной её ладонь. Временному президенту вспомнился мост через Замбези и брызги далёких водопадов. Да, к этому они и стремились, всё верно; мир идеальной иерархии, лишённый всяких перемен, навеки. О Боже, как они о нём мечтали! Одиночество постоянных изменений — куда до него одиночеству в глуши или бунде. Он знал, что после землетрясений выжившие днями и неделями боятся, не уйдёт ли снова земля из-под ног; а каково членам общества, у которых выдёргивали из-под ног само пространство и время, чтобы больше не вернуть назад, и так не единожды, но стократно? Каково ему самому?
— Я расскажу тебе, каким мне видится конечная точка всех ваших устремлений, — негромко проговорила ангелица. — В дальнем конце истории последнего изменившегося мира, после того, как нечему будет меняться. Там только лес, растущий в море. Я говорю «лес» и «море», но таковы ли эти среды, как следует из выбора слов, или отличаются, мне неведомо. Море спокойное, лес густой: он тянется вверх с чёрного дна, а верхушки его крон достигают солнечного сияния, проникающего в тёплые верхние слои вод. На этом всё. Ничего больше не останется. Навеки. Ваши желания сбудутся, в Империи настанет покой. Никаких перемен, никаких больше перемен, никогда. Никакой больше путаницы среди вещей, невозможность принять высшее за низшее, худшее за лучшее, перепутать слугу с хозяином. Вечный мир во всей Империи.
Временный президент плакал. Болезненные слёзы изливались из глубин его естества, так давно закрытых и запертых на замок. Слёзы струились по его щекам, затекали в уголки рта и под жёсткий воротничок. Он знал, как надлежит поступить, но не знал, что можно для этого предпринять.
— Дружество нельзя отвадить от всего этого, — сказала ангелица, взяв временного президента за руку. — От всего этого, включая наше с тобой пребывание здесь, а также лес, растущий в море. Их причина в самом возникновении Дружества.
— Но тогда...
— Дружество необходимо вычеркнуть из истории.
— Я не могу.
— Ты должен.
— Нет, нет, я не могу. — Он в ужасе заслонялся от её лучезарного взора. — Я... то есть... я понимаю, так надо, если уж... Но не я.
— Почему?
— Это против правил. Не знаю, к чему это приведёт. Не могу представить. Не хочу представлять.
— Правил?
— Дружество возникло, — проговорил временный президент, — когда британский искатель приключений Сесил Родс погиб от пули молодого человека по имени Дэнис Уинтерсет.
— Значит, тебе необходимо вернуться и предотвратить это убийство.
— Ты не понимаешь! — в неописуемом отчаянии воскликнул временный президент. — Правила, которыми руководствуется Дружество, воспрещают члену общества вернуться в место и время, прежде уже изменившиеся от его присутствия, и...
— И...
— Дэнис Уинтерсет — это я и есть.
Ангелица смерила взглядом временного президента — достопочтенного Дэниса Уинтерсета, четырнадцатого временного президента Дружества, — и на её прозрачном лице отобразилось приятное удивление, словно она угнала нечто, доставившее ей удовольствие. Она рассмеялась и смех её был как журчание фонтана, у которого они сидели. Она смеялась и смеялась, а пожилой мужчина в чёрном пальто и шляпе сидел рядом с нею молча, испуганный и озадаченный.
6
Статуя мальчика-Давида на углу Гайд-парка
Выпадают дни, когда мне кажется, что я действительно помню, и дни, когда я не помню ничего, и дни, когда я помню лишь, что иногда вспоминаю. И дни, когда мне кажется, что я узнаю кого-то вроде себя: человека, идущего размеренным шагом по Стрэнду или Бонд-стрит, с «Таймс» под мышкой и сложенным зонтиком, человека не без военной выправки, седоусого (старше, чем он был, когда я, кажется, с ним познакомился, но ведь и я сам, конечно, стал старше), с несмываемым загаром от далёкого солнца на щеках. Я не пытаюсь поймать его взгляда, или он моего, но с трудом подавляю желание перехватить его, остановить, спросить... Потом я задумываюсь (если успеваю вспомнить), не пишет ли он тоже по вечерам хронику, не составляет ли свою историю, которую допустимо рассказывать в любом направлении, начиная с любого момента, на пути в лес, растущий из моря.
Больше я не стану заглядывать в эту составленную мной хронику. Я должен лишь завершить её.
Меня зовут Дэнис Уинтерсет. Я родился в Лондоне в 1933-м, единственным сыном врача с Харли-стрит, и самое раннее моё воспоминание относится к слезам на щеках моего отца во время операции; он только что услышал новость о крушении дирижабля К101 при первом перелёте и гибели всех пассажиров{5}.