Голос его был лишён горечи. Он отвернулся от парапета и посмотрел на меня. На «Уэбли», нацеленный в него. Я умостил свою (дрожавшую) правую руку на левом предплечье и поднял перед собой.
«Зачем?» произнёс он. «Бога ради, зачем?».
«Взгляните», сказал я.
Он медленно отвёл от меня взгляд и снова повернулся. На лужайке, на расстоянии, которое в иллюзорном зодиакальном гнете, казалось, не превышало длинного прыжка, неподвижно стоял лев.
«Револьвер его не остановит», сказал я, «но отвлечёт. Если вы спокойно пройдёте в дверь за моей спиной, я смогу последовать за вами».
Родс попятился от парапета, не проявляя ни спешки, ни паники, и проследовал мимо меня в дом. Лев, казавшийся охряным в синем сумраке ночи, покосился на него с характерным львиным выражением тревожного одиночества и перевёл взгляд на меня. Мне померещилось, что я обоняю запах зверя. Я заметил движение в рощице за его спиной и подумал было, что лев этот мне тоже примерещился, или всё это происходит во сне, ибо он не обратил внимания на эти звуки: треск ветки, негромкий шум голосов. Однако спустя время он обернулся и взглянул туда. Я различил фигуру смотрителя зверинца в кавалерской шляпе и с ружьём, а ещё — негров с ловчими сетями и копьями: они проворно брали сбежавшего льва в кольцо. Я постоял ещё немного, держа его на прицеле, но в конце концов тоже отступит в дом.
В комнатах зажигается свет, слышались голоса: лев на лужайку не каждую ночь забредает. Родс стоял и смотрел, но не за окно, а на меня.
Испытывая глубокое смятение, я неловко засунул «Уэбли» в карман (я ведь знал, зачем мне его выдали изначально, а он — нет) и только после этого встретился взглядом с Родсом.
Я никогда не забуду выражения бледных глаз: экзальтация, изумление, граничившее с благоговением.
«Дважды за один день», проговорил он, «вы спасали меня. Вы, наверное, посланы ко мне. Я теперь уверен, что вы посланы».
Я стоял и смотрел на него, охваченный ужасом, которого, клянусь Богом, не хотел бы больше испытать никогда. Я понимал, что это означает: я упустил нужный момент, и возврата не было. Мир на мгновение раскололся, я и мои спутники провалились в трещину, в это место и время, а затем она сомкнулась надо мной бесшовно, бесследно. У меня никого и ничего не осталось; не осталось аппарата Лэста в отеле «Маунт-Нельсон»; не осталось Дружества, которое бы меня спасло, ведь я вычеркнул его из истории. Я был совсем один.
Родсу, конечно, ничего этого известно не было. Он прошёл через холл ко мне медленными шагами, точно паломник перед святыней, и вдруг обнял: крепкой медвежьей хваткой. А знаешь, что он сделал потом?
— Что он сделал?
— Он взял меня за плечи и отстранил на расстояние вытянутой руки. Он настоял, чтобы я задержался в доме. В общем, он предложил мне работу. Пожизненную, если таково будет мое желание.
— И как ты поступил?
— Я согласился. — Он осушил свой стакан и налил снова. — Я принял приглашение. Собственно, а куда мне было деваться?
На бунгало, в котором мы сидели, опускались густые сумерки, день торопился укрыть лицо своё от этой истории.
— Если не сложно, — проговорил я, — налей и мне тоже. Вот теперь я чувствую, что хочу выпить.
Он встал, отыскал второй стакан, вытащил оттуда ссохшийся трупик жука и наполнил из бутылки.
— Меня всегда поражало, — произнёс он, — как разум человеческий с молниеносной скоростью придумывает объяснения — вполне рациональные, но совершенно ошибочные — необъяснимым происшествиям; я неоднократно наблюдал этот процесс. Я тут же исполнился уверенности, что лев, сбежавший из Родсова зверинца, появился на лужайке у Грооте-Шуура в то самое мгновение, когда я попытался, но не смог себя принудить, убить Сесила Родса. Я всё ещё вижу того большого кота в бледном зодиакальном свете. И тем не менее я не уверен окончательно, так ли это было, или то всего лишь услужливо подсунутое моим мозгом объяснение тому, что объяснения иметь не может, немыслимому. Я удовлетворен объяснением (у меня была впереди вся жизнь, чтобы раздумывать на эти темы), что перехватить самого себя на пути в прошлое или будущее невозможно, что это враньё, выдумка Дружества ради сбережения себя от гибели, гибели, которая, однако ж, была неминуема.
— Но, — продолжил он, — мне иногда снится, как я лежу на постели в Грооте-Шууре, и ко мне входит человек, не Родс, но другой, человек в чёрном пальто и котелке, и я смотрю в его лицо, словно в прогнившее зеркало, и он рассказывает мне невероятные вещи.