Умер от старой сердечной хвори, которая, собственно, и заставила его податься в Африку. Он дышать не мог в ужасающе жаркое лето 1902 года; такой жары не помнили старожилы. Он бродил по комнатам Грооте-Шуура, пытаясь перевести дух. Лежал в сгущавшихся сумерках кабинета и не мог дышать. Его попытались переселить в приморский коттедж, поместили лёд между потолком и железной крышей, остужая воздух: весь день махали индийскими опахалами. Он вдруг решил, что возвращается в Англию. В Англии апрель, апрельские дожди. Холодная весна, казалось Родсу, исцелит его. Для него на борту лайнера компании «Р&О» оборудовали специальную каюту, с электровентиляторами, охладительными трубками и кислородными баллонами.
В день отплытия он скончался. Его погребли в Матобо, на месте, которое он выбрал сам. Лицом к северу.
Он выразил желание, чтобы героев матабельской войны погребли там вместе с ним. Я тоже мог бы там покоиться, но не думаю, что моё имя найдётся в списках участников конфликта. Я думаю, что моего имени в истории вообще не отмечено; ни в справочниках Угандийской железной дороги, ни в реестре постояльцев отеля «Маунт-Нельсон» за 1893 год. Я так и не отважился проверить.
Этого я не понял, хотя почувствовал холодную дрожь между лопаток.
Он пояснил, что Исходную Ситуацию нельзя вернуть, но можно примерно восстановить, ведь один за другим приходили моменты, когда Дружество должно было вмешаться — и не вмешивалось. Исходная Ситуация секунда за секундой восстанавливалась, и все его приключения в прошлом уходили в область неистории, пока новое будущее опережающими темпами затирало его старое прошлое.
— Попытайся представить, каково мне было, — сказал он, понизив голос до шёпота от усталости и тоски. — Всем прочим кажется, что время идёт себе, ну, и идёт своим чередом, история марширует вперёд. Но для меня всё иначе. Противоположность кошмара, от которого пробуждаешься в холодном поту, с облегчением осознав, что катастрофы не случилось, рокового шага удалось избежать; я видел, как реальный мир постепенно замещается другим, кошмарным, который все принимали за реальность, покуда не осталось ни чего ни в прошлом, ни настоящем, что было мне знакомо, и я не оказался в положении вестника к Иову: и спасся только я один, чтобы возвестить тебе{6}.
Я снова вижу сон про лес, растущий в море: сон без людей и событий, вообще без чего бы то ни было, кроме исполинских дендритов, огромных масс опали, недвижимых бесприливных вод, простреленных солнечным светом, но затемнявшихся до полной непроглядности глубоко внизу. Кажется, что там снуют стайки рыб или птиц, поскольку листва от чего-то едва заметно колышется; в остальном же — тотальная неподвижность.
Ортогональная логика отвергает такую концепцию, но я не устаю верить, что моему настоящему во времени предшествуют иные настоящие и будущие. Становясь старше, я начинаю инкорпорировать переживания, свойственные мне в старшем возрасте среди прошлых и будущих, ныне устаревших; такое впечатление, что в абсолютном времени я постоянно гонюсь за собой самим, в мнимых временах, произрастающих из основного, собираю подобные грёзам воспоминания о жизнях, какие довелось мне там прожить. Где-то Бог (я постепенно уверовал в Бога, а как иначе?) выстраивает эти вселенные в ряд, следит за тем, чтобы события их совершались в нужной последовательности, так, что сотворённая последней ощущается последней и, значит, таковой пребывает, где бы я в ней ни находился.
Я помню (мне сейчас гораздо больше лет, чем ему тогда) угандийскую железную дорогу, стрелы нанда и многочисленные жертвы. Я помню обшарпанную библиотеку и угольный камин, энциклопедию, напечатанную в другой орфографии, и лакея у двойных дверей.
Я полагаю, что в конце концов, если мне будет суждено прожить достаточно долго, не останется у меня никаких воспоминаний, кроме как о лесе, растущем из моря. Это конечный пункт: нечто невероятно странное и в то же время абсолютно неизменное, недоступное для пресуществления всего, что когда-либо существовало.
В конечном счёте я его сам оттуда вытащил, бросив службу в комиссии: без меня он бы не справился, сам бы не пересёк границу, человек без документов, человек несуществующий. И в тот самый момент, когда мы мчались по Судану мимо Вади-Хайфы, англо-французский экспедиционный корпус захватил Порт-Саид. Суэцкий кризис, последний отчаянный спазм Империи, развивался неминуемым своим чередом. Неминуемым. Я раньше не прибегал к этому слову.